Чтение онлайн

– Так ты определись – я хорошая свинья, которая притворяется человеком, или плохой человек, играющий в хорошую свинью? – спросил Эдик, снимая правый туфель.

– Заткнись, твоя витиеватость похожа на побеги сорняков, обжора! Читай полезные книги, а не шастай по заграницам…, тем более, без меня, черный ты коматозный червь…

Ольга была пьяна и стала красиво плакать с придыханием, как знаменитая актриса Елена Соловей. Ярко всхлипывая, она меняла позы рук, шмыгала носом, поправляла волосы, шевелила длиннющими пальцами с заостренным маникюром и внимательно следила за реакцией Эдика. Ну, женщина на взводе…, что с неё можно взять кроме скандала? Эдик знал, что в такие моменты её откровений, царапающих потолок кухни, перечить, что-то доказывать или взывать к здравому смыслу – ни в коем случае нельзя. Её откровения были чудесны, потому что в них она использовала массу отрывков из различных пьес, американских фильмов, прочитанных книг и грязных сплетен. Всегда получалась интересная каша понятий, значений, пафоса, новшеств, несуразиц и словесных деликатесов c вычурными позами древних одалисок… Она работала или даже служила в театре, который для понимания Эдика Берковича был первой дверью в черную дыру шизофрении, где актеры проживали массу совершенно чужих жизней. Он никак не мог себе представить совершенно непредсказуемый механизм её перевоплощения, когда за какие-то доли секундных стрелок она перебегала невидимый мостик от нормальной женщины в сторону полной оголтелой суки с мозгами, наполненными теплым навозом или холодным майонезом…

– Страшные дела творятся в нашей семье…, небритая ты сволочь! Я вкалываю в театре, как дорогая Кахетинская лошадь…, как женщина-шахтёр, как дальнобойщик на (ла-страда) …, я света светлого не вижу от этих постоянных глупых текстов, репетиций, несовершенного света и постоянно курящих какую-то мерзость дебилов режиссеров. Они требуют от меня неслыханных страстей даже на репетиции, когда я хожу по сцене в короткой юбке длинной до моего копчика…, а где их взять, эти страсти, если у партнера по любовным сценам старый кариес и воняет изо рта, как из трубного мусоропровода на кладбище? А у меня, между прочим, качественно-истеричного секса не было уже целых двадцать три дня…, о, Боже, это целая вечность… У меня давление взлетает до Эвереста, адреналин в летаргическом сне, спина не знает массажных негритянских рук, я не слышу от тебя вычурных слов твоих диких восхищений в мою сторону, и, в конце концов, у меня всегда не очень холодное шампанское! О, Боже, это настоящий Ад, а не жизнь… И я ещё должна красиво выглядеть перед Богом, перед зрителями… и перед собой. Это я -то, Ольга Бессмертная, ведущая актриса нашего театра, твою мать! Сам Антон Павлович Чехов сказал, что всё красивое – это серьезно. Красота – это сочетание, в которое уже нечего добавить даже самому Богу…

– А еще, Антон Павлович говорил: «Посмотришь на иное поэтическое создание: кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душу – обыкновенный крокодил!»

– Рот закрой, умопомрачительная ошибка Ойкумены…! Мне в пору пить молочай вместо молока и, отравившись, умереть в молодом возрасте красивой, расцветающей, талантливой женщиной… на черных простынях нашего с тобой ложа. Почему, ну почему я живу с тобой с широко раскрытыми ногами и совершенно обманутым мозгом? Несносный ты халдей, обыкновенный официант Хаммурапи. О, Боже…, как я несчастна! О, Боже…!

Беркович хотел напомнить ей о двух доказательствах Бога на земле Фомы Аквинского, но быстро передумал в виду накала домашней атмосферы. В момент упоминания о Боге, Ольга исполнила красивый жест забрасывая копну волос назад, закрывая лоб и левый глаз поднятой рукой. Точно такой же жест в её исполнении он видел в прошлом году на премьере какой-то заморской пьесы про любовь и страсть трёх разных мужиков к четвертому мужику, который любил свою собаку больше чем жену и всё время врал жене о дикой загруженности на работе, а сам ездил играть в бильярд на деньги и брал с собой молодую девушку библиотечного вида в очках и мини юбке с разрезом. Тогда Беркович с трудом дождался конца спектакля, неистово хлопал и, размахивая букетом цветов, орал во всё горло «Браво!», потому что бездарно-чумардосный спектакль о голубых извращенцах наконец-то закончился страшной трагедией всеобщего отравления аманитными грибами и какой-то красно-зеленой рыбой. Лишь только одна фраза, произнесенная его женой Ольгой в конце первого акта, заставила его задуматься:

«…до встречи с вами ни одна капля воды никогда вам не признается, кем она была – дождем, канализационными помоями или слезой…?».

– Ты всегда такая злая, потому что у тебя была мечта выйти замуж за пластилинового миллиардера, а его нигде нет, вот тебе и пришлось выйти замуж за такого яркого танкиста, как я! – промямлил Беркович, азартно подливая бензина в огонь. – И, пожалуйста, не закатывай глаза во время разговора, это невежливо по отношению к собеседнику.

– Собеседник? Ты – самый подлый путешественник…, – закричала Ольга на высокой ноте. – Хорошо…, я даже допускаю…, что все будет, как должно быть, а как должно быть – не знает никто, кроме меня, и где-то там наверху…, где всегда знают, как будет. Понятно тебе, тупица? Ты – яркий танкист? Не смешите меня в период регрЭссии! На каком я у тебя месте в твоей жизни? Говори мне правду и ничего кроме правды, скучный енот…, наша жизнь с тобой напоминает мне ту самую точку напряжения для затопления всех моих белоснежных чистых помыслов и крылатых бумажных кораблей…!

Эдик молчал и думал о колесах и новой ручке его чемодана, заполненной какой-то белоснежной порошковой субстанцией без запаха.

– Я спала все эти долгие ночи на черных простынях…, нюхала твою рубашку и это было для меня дороже, чем мой ночной крем для рук…, я нюхала твой грязный воротник и разрывалась внутри на шахматные квадратики кофейного цвета…, я покрывалась нервным липким потом с запахом французской карамели, а ты…, а ты…, в это время рассматривал какие-то скандинавские манекены, которым ты до безразличья безразличен…, ты их трогал везде и совсем не думал обо мне, казлина ты камышовая! Я уже дышала маткой и танцевала танцы с бубном вдоль пустого экрана телевизора, ибо ты воруешь мои большие и малые радости…, подлый дурак!

– Этого не было, это всё инсинуации…, твои домыслы, побасенки…, выдуманные небылицы и гансохристианская книжная провокация на дальних полках…! Никого я там не трогал, у меня не было ни времени, ни денег, ни желания.

– Сволочь…! – резко парировала Ольга и сделал убедительное лицо злой ведьмы на велосипеде, на сносях и перед самыми родами.

Её слова текли по щекам в сопровождении хорошо организованных театральных слез лжи. Она играла целенаправленную истерию и уже вошла в роль, только что написанную полетом её мыслей, ассоциаций и предчувствий ближайшего полета под потолком. Её мозг работал как зефирно-дробильная машина в вымышленных лабиринтах враждебного сознания…

– Мне нужен жесткий самец, подлинный Тутанхамон, а не контрабандный пластилин… с небритой рожей сказочного Пью. Я ненавижу существовать отдельно от всех, отдельно от тебя, отдельно от моего зрителя… Меня всегда пугали одиночеством, а оно было моим собачьим другом… Ты превратил меня в женского товарища по скоростному мотоциклу… Сижу, как кукла для антуража, позади тебя, гад…, с распущенными волосами, с обязательно обтянутой и оттопыренной задницей в кожаной облегалке на зависть мимо пролетающих глазеющих тупиц онанистов с лицами свиней. Какая это предсказуемая и глупая пошлость бытия… Ты думаешь, что мои слова сродни бреду и кем-то доказанной шизофрении? О нет, о нет…, ты заблуждаешься, мой дорогой олегофрэнд, ты просто видишь мир с весьма низкой колокольни… Она настолько низка, что даже слышно запах чеснока и зеленого лука из твоего плебейского рта… Ты…, ты…, ты директор Бермудского Треугольника в моей жизни, ты Нострадамус моих бессонных ночей. О, Боже, как я тебя ненавижу, какая же ты всё-таки сволочь…, Эдуард веселый и беззаботный… Ты даже после еды громко рыгаешь на кухне прикрывая рот ладонями, чтобы изменился страшный звук и был похож на лосиный рёв во время таёжного гона…, где-то в районе Северной Сибирской возвышенности.

– Да? – искренне удивился Беркович, – впервые слышу такую новую тему…, ни хрена себе, какое я грязное сибирское животное! Просто я какой-то олень отпущения в твоем понимании, ползучий червяк, ищущий своего рыболова…

– Я и есть твой рыболов, дурак! – бросила она и громко причмокнула красивыми губами.

Наступила долгожданная тишина. Первый акт закончился. Ольга поправила волосы, достала из кармана пальто на вешалке чистый носовой платок, качественно высморкалась, вытерла им остатки подглазных слёз, вложила обратно в карман и тихо спросила:

– Ужинать будешь? Есть две сардели с сырым ДНК животных, два яйца и огурец…, полпачки томатного сока, поддельный голландский сыр под названием «Пастораль» и слегка начатая бутылка «Хереса». Всё…, как ты любишь…, – с издевкой сказала Ольга и, крутнув красивой тренированной в спортзале задницей, скрылась в районе кухни.

Своей сексуальной походкой она мимолетно напомнила ему блистательную балерину Элеонору Баньяту. Эмоции, эманации, приятная геометрия, эквилибристика…

– Буду… – тихо и поздно ответил Беркович и закатил большой чемодан в ванну, где собирался тщательно вымыть руки хозяйственным мылом после грязного самолета и переместить удачный «контрабас» в глубокую нишу под кафелем.

Вымыв руки бруском старого хозяйственного мыла, Эдик подкурил короткий обрубок папиросной бумаги и сделал три затяжных вдоха. Через минуту в голове стало светло и покойно. Жизнь Берковичу показалась не такой уж уродливой, коварной и безнадежной формой личного существования…

Наконец-то через шесть минут на кухне стал развиваться долгожданный звук жареной яичницы, пыхтели сосиски и насыпалась нарезанная зелень…, это было знамя уюта и вполне доступного удовольствия. «Сейчас снова начнутся песни кухонных каменоломен!» – подумал Эдик, переодеваясь в спальне и доставая из чемодана без колес три подарка для Оленьки и большой толстый пакет, набитый нестандартной едой.