Чтение онлайн

— Да и вы сами, матушка, — сказал он ей, — предостерегали, гадая на картах, не любить черных глаз, потому что, говорили вы, «черные с синими в пару не ложатся. Бери такие, как твои, будет твоя доля ясная». — И вот у него тоже не сложилось. Обязан Настку брать. И только одна эта Настка его близ себя удерживает, любит и прощает ему все, что бы он ни сделал. Она всегда к нему добра. Потому-то она ему и сужена, и он ее не бросит. Тетяна у своей матери единственная дочь, горя не узнает, поплачет, погрустит, а потом, после всего этого... за другого выйдет. Он о ней не беспокоится, хоть ему и жаль красивой Туркини, она ему в сердце, верно, навсегда запала. Но что из этого? Ему не суждено...

Вот что он говорил, когда она у него была, и многое другое.

Глядя прямо перед собой на горы, на усеянное звездами небо и на луну, она горько усмехнулась. Как ее, Мавру, никто не жалел, ни он сам, ни муж, ни родные, так и бедную Тетяну теперь и этот не жалеет. Вот что такое любовь!..

Погруженная в такие мысли, Мавра, почти не заметив этого, даже заплакала. Бог знает как перенесет свое горе бедная дивчина. А ее мать? Весь свой век молилась за своего ребенка, людям добро делала, ее самоё от смерти, от голода спасла, — и вдвоем они, словно одна мать, над дивчиной дрожали, оберегали ее, а под конец — от печали-горя уберечь не сумели. Вот ушла она сегодня, точно подстреленная, не произнеся ни слова. О чем она думала? Чем было переполнено ее сердце? Словно говорить разучилась, — так ее печаль-горе изменило.

И думает да передумывает старая Мавра о судьбе юной Тетяны и так и этак и ничего не может придумать. Дала бы любистку, паслёну Грицю, чтоб его к девушке вернуть, да ведь вон как Тетяна на нее накинулась, стоило ей об этом только заикнуться. Просто с ума сошла. Минуту разговаривает разумно, а потом... опять будто с ума сходит. Но и Гриця ей жалко... Настки, на которой он женится, она не знает, а Тетяну знает. О, ее Тетяна! Почему не подошла она ему в пару? Чем он оказался недостоин счастья соединиться с ней? Любовью не до конца? До конца! Красотой своей? Но он же красив, точно месяц на небе. Чем-нибудь другим? Она не знает. И чувствует, что не может тут чего-то понять, что-то здесь ее путает, сбивает ее с толку, выше ее понимания... Но все-таки ей жаль Гриця; хоть и нет причин, хоть она для него чужая, бедная цыганка, которую он, может, никогда больше и не вспомнит, — ей почему-то жаль Гриця, и испытывать вражду к нему она не может. Сердце не позволяет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Было уже около полуночи, а Мавра все сидела, теряясь в догадках.

Сон не приходил к ней.

Луне, звездам молилась, погруженная в печаль. «Переживал ли кто-нибудь такую сожженную горем ночь, такой одинокий, заброшенный в глубине леса, как она?» — спрашивала себя Мавра.

Нет. Она не одинока.

Вокруг нее столетние деревья, над головой луна, а внизу, в пропасти, поток. Бежит он, шумит в священном спокойствии ночи, отражая в блеске своего текучего серебра магическое лунное сияние, а в вышине звезды...

Не одинока.

— Господи, смилуйся над нами, отпусти нам грехи наши, — прошептала Мавра, ударив себя несколько раз в грудь, и ушла в хату.

* * *

Светлица у Иванихи Дубихи слабо освещена.

Перед большой иконой пресвятой богородицы горит, мигает огонек. Иваниха Дубиха лежит полуодетая в своей постели и прислушивается; а прислушиваясь, слышит, что Тетяна, которая лежит от нее недалеко, с боку на бок переворачивается... и время от времени что-то непонятное бормочет.

— Не спишь, доченька? — спрашивает, наконец, мать, которая еще глаз не сомкнула и переживает с новой силой горе дочери, стережет ее каждое движение.

— Нет, — отвечает Тетяна и срывается с постели.

— Что это шумит, мама? — спрашивает она.

— Это же наша речка, доченька.

— Речка?

— Да. На которой наша мельница и дом стоят. Ты спи, доченька, спи. Господь с тобою. Он тебя охранит. А у твоей матери одна ты только на свете... Спи...

— Я иду, мама, я иду, — отвечает Тетяна торопливо, и вот уже стоит перед матерью, смотрит на нее чужим лихорадочным взглядом. — Я иду.

Мать пугается, почти теряет сознание от жалости и страха.

— Куда ты идешь, моя рыбка? — спрашивает мягко, вполголоса мать и осторожно берет руку дочери в свои ладони.

— Цвет папоротника искать, — отвечает девушка торопливо. — Буду все знать, говорил Гриць, все. Я иду, мама...

Мать с испугом видит перед собой только два блуждающих черных глаза на бледном исхудавшем лице.

— Не ходи сейчас, доченька, ночью, — успокаивает она, давясь слезами, — теперь полночь. Пойдешь завтра. Меня одну оставляешь?

— Завтра не полночь, — отвечает Тетяна и тут же, будто очнувшись, послушно садится около матери.

— Завтра не полночь, доченька. Завтра воскресенье.

— Воскресенье. Да, да, воскресенье, — подхватывает Тетяна и добавляет, задумавшись, вполголоса. — Мавра говорила: «В воскресенье утром», — и вдруг обрывает, словно стараясь припомнить что-то другое... А через минуту начинает снова: — В воскресенье утром...

— В воскресенье утром, — подхватывает и мать, подтверждая. — В воскресенье утром пойдешь. Вдвоем пойдем богу помолиться.

— Цвет искать, — вздрагивает Тетяна и беспокойно шарит по комнате блуждающим взглядом, ища чего-то.

— Цвет искать, — повторяет спокойно вполголоса мать и обнимает и прижимает к себе больную дочь, а глаза ее в это время заливают слезы. — Молчи, доченька, молчи. Спи, доченька, спи! — успокаивает она ее, гладит и прижимает к сердцу, как малое дитя.

— Все буду знать, — говорит нараспев, вполголоса, Тетяна и прижимается крепко, доверчиво к материнской груди, прикрыв глаза, словно ко сну. — Все... бу-ду зна-ать...

— Все будешь знать, — отвечает мать тоже вполголоса

— А раньше, чем выпадет снег, буду в твоей хате, — откликается Тетяна.

— Будешь в моей хате, — осторожно, шепотом отвечает мать, инстинктивно поняв, что дочь разговаривает с Грицем.

— Я при-и-ду! — кричит вдруг сдавленным голосом почти беззвучно Тетяна, прижавшись лицом к материнской груди. — Я приду.

— Приди, ласточка, приди, — отвечает по-прежнему шепотом мать и перестает дышать, чтобы не тревожить ее безумия, лишним движением не усилить его. — Приди!

— Я Туркиня...

— Туркиня моя гордая.

— Твоя единственная на свете...

— Моя единственная на свете...

— Твоя, — шепчет Тетяна, как засыпающий ребенок.

— Моя...

Наконец, все стихло.

Тетяна дышит неспокойно, а лицо матери бороздят все более частые, крупные, жгучие слезы...

— Твоя, — шепчет едва слышно Тетяна.

— Моя.

Наконец, все стихло...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .