В якутской тайге
Шрифт:
— Что вам нужно?
— Новость сообщить хотим.
— Говорите. Послушаем, что врать будете.
— Сейчас из Амги пакет от брата Пепеляева привезли. Пишет, что генерал Ракитин вчера в три часа дня взял Чурапчу. Гарнизон сдался. Два орудия захвачено. «Дед» Курашов со штабом успел прорваться к Якутску. Поздравляем вас с Чурапчой. Оттуда к нам выслано одно орудие, скоро здесь будет. Тогда недолго продержитесь. Лучше сдавайтесь, пока целы…
— Ладно. Передадим командиру, тогда ответим.
— Хорошо, будем ждать.
Что и говорить, известие неприятное. Конечно, не исключено, что белые просто провоцируют. Но нет оснований и не верить им. Как быть? Если действительно они получат орудие, то его огонь разнесет нас в два счета.
Всесторонне проанализировали свое положение и решили, что лучше всего приготовить себя к худшему. Мы отлично понимали, что Пепеляеву сейчас не столько важно разгромить наш отряд, сколько овладеть его боеприпасами, вооружиться за наш счет и вообще победой над нами поднять дух своей дружины.
Присутствовал весь отряд, кроме дежурной части, находившейся в окопах. Но и она послала на совещание своих представителей. Чтобы было светлее, зажгли камелек и все светильники.
Много не говорили. Говорить не к чему. Наше положение ясно каждому, а решение написано на лицах красноармейцев и командиров. Выработали такой план. Все запасные патроны и гранаты решили сложить в погреб, что был в юрте, на них насыпать около трех пудов имевшегося у нас охотничьего пороха, сверху набросать сухого сена и щепок. В критическую минуту, когда раздастся первый орудийный выстрел, выкинуть белый флаг. А как только пепеляевцы подойдут к нашим окопам, два выбранных нами наиболее решительных товарища зажгут костер. Взрыв будет колоссальный, и белые вместе с нами взлетят на воздух.
Все притихли, прекратились даже стоны раненых. Казалось, что слышно биение одного большого сердца отряда. Мы голосовали. В голосовании приняли участие и раненые. Против не было ни одного.
Вместе с сознанием близкого дыхания смерти в нашей груди росли и накоплялись новые силы. В каждом из нас жила непоколебимая вера в справедливость общего дала и твердая решимость победить или умереть, но не сдаться колчаковскому генералу.
Противник уже два раза справлялся, скоро ли будет дан ответ. Но нам было важно выиграть время, чтобы перетаскать со двора в юрту патроны и гранаты. Поэтому наши отвечали, что все еще идет совещание и ответ дадим утром.
Эту ночь пепеляевцы нас не тревожили. До рассвета оставалось часа четыре. Красноармейцы заносили в юрту ящики с патронами и гранатами, срывали с них крышки и спускали в погреб. Всего туда вошло до семидесяти ящиков. Ящики прикрыли сеном, а на него высыпали порох. Сверху порох тоже накрыли сеном.
Итак, мина готова. Быть может, от всех нас скоро ничего не останется. Мы к этому готовы. Только бы не отдать врагу наше революционное знамя, за которое мы страдали, сражались и гибли, под которым теперь решили умереть. Пусть оно прикроет уничтоженных, но не побежденных защитников Советов.
Отряд решил показать, что он и после этого тяжелого известия не пал духом, не думает о сдаче, готов биться и умереть за революцию. Из нескольких оглобель от саней бойцы сделали длинный шест. Привязали к нему старое боевое знамя, еще в двадцать первом году поднесенное на Амуре «дедушке» Каландарашвили.
Настало утро. Белые кричат:
— Ну что? Решили? Сдаетесь или нет? К вечеру придет орудие.
— Слушайте и смотрите! Вот вам наш ответ.
Над небольшим клочком земли, среди баррикад из трупов, поднялось красное знамя с портретом Ленина. И нам стало легче. Казалось, в этот трудный час сам Ильич явился к верным своим бойцам.
Все здоровые красноармейцы припали к бойницам. Жолнин присел, прислонясь спиной к балбахам. В руках у него уцелевшая в походах гармошка. Минуту он пробует голоса, потом громко, чтобы слышно было белякам, играет «Интернационал». Простуженными голосами бойцы подхватывают мелодию, и она несется над снежной равниной как гимн мужеству и верности революции.
Эффект был поразительный. Пепеляевцы даже растерялись. Не сразу открыли огонь. А когда пришли в себя, буквально засыпали нас пулями.
Пропели последние слова гимна. Жолнин перевел дух и заиграл «Варшавянку».
Руководивший осадой генерал Вишневский прямо опешил. Он не знал, что делать, и вынужден был обратиться к Пепеляеву за инструкциями.
«Осажденные знают о взятии Чурапчи, знают о том, что сюда выслано орудие, — писал он в донесении. — В ответ выбросили красный флаг и играют на гармошке. Как быть дальше?»
Пепеляев ответил:
«Как видно, к красным кто-нибудь прорвался и доставил важные сведения. Приказываю теснее сомкнуть кольцо окружения противника».
Белые стреляли весь день без перерыва. Старались сбить знамя, но, и изрешеченное пулями, оно весело реяло на ветру. Оно так и развевалось до конца осады, свидетельствуя о непреклонности красных бойцов.
И снова спустилась ночь. Белые обстреливают поставщиков снега — «завснегвод», как окрестили их красноармейцы. Наши окопы молчат.
Через каждые два часа дежурный по отряду производит смену бойцов в окопах. Люди ползают на четвереньках, держатся не далее двух — трех шагов от баррикад — иначе грозит смерть. Особенно большая опасность угрожает с восточной стороны, где пепеляевцы занимают гору и стреляют сверху вниз. Здесь непоражаемой была лишь узенькая дорожка. От постоянного ползания одежда на локтях и коленях протерлась, болели припухшие суставы рук и ног. Никто не раздевался. День и ночь были при патронташах, отчего тупо ныли натертые плечи и грудь.
Я лежу на сене. Разные мысли одна за другой лезут в голову, долго не задерживаются, уходят, как дым на сквозняке. Отяжелевший мозг отказывается работать, соображает плохо. Особенно угнетает постоянная темнота в хотоне. Одинокий огонек у дежурного фельдшера действует на нервы и начинает раздражать.
Какое сегодня число? Память отказывается служить. Давным-давно никто не умывался. От костров, от порохового дыма и грязи лица и руки бойцов потемнели и походили на копченый окорок.
Восемьдесят пять раненых лежат на сыром, грязном сене. Большинство забылось тяжелым, беспокойным сном. Неожиданный залп по хотону разорвал тишину, разбудил спящих, разбередил боль на время забытых ран. Снова понеслись стоны, оханья.
— О-ох, моченьки нету, все одеревенело! Помогите подняться!
— Будет ли конец этому? Уж скорей бы что-нибудь одно: либо выручка подоспела, либо вместе с белыми к черту на рога.
— Товарищи, переверните меня на другой бок. Уберите повязку, вши заели.
Подошел фельдшер, расстегнул на раненом гимнастерку, размотал грязную тряпку, которую с двух сторон живым муравейником облепили вши. Они разъедали рану, вызывали острый болезненный зуд, причиняли огромные страдания.