Чтение онлайн

Жертвы кровавой пепеляевской авантюры и после смерти продолжали служить делу революционных аванпостов в далекой Якутии. Мертвые явились надежным прикрытием для своих живых товарищей, продолжавших бессменно дежурить около ружейных и пулеметных бойниц.

Холодно и сыро. Затопили камелек. Первые языки пламени стали разгонять вечный сумрак в хотоне.

Вскипятили воду, выпили по кружке кипятку — согрелись, только есть хочется. Порцию мяса пришлось сократить чуть ли не наполовину — часть убитых лошадей была использована для баррикад. Хоть бы табак был, все заморили бы червяка.

Ненасытная смерть костлявой рукой гасит все новые и новые жизни. Сегодня ночью умер еще один раненый товарищ. Его передали в распоряжение Жолнина — на баррикады. На освободившееся место положили другого — ранило, когда таскал снег.

Красноармейцы больше молчат. Но сегодня к раненым зашел военком отряда Кропачев — бойцы просто называют его Мишей. Пробыв всю ночь в окопах, утром он зашел в хотон, улегся между ранеными, начал беседовать. Потом рассказал какой-то эпизод из гражданской войны. Завязался разговор. У каждого было что вспомнить. Каждый не раз побывал в боях, видел смерть, испытал голод, холод. Начались воспоминания.

— В 1918 году я был в Красной гвардии, — заговорил красноармеец Андросов. — Когда пала Советская власть в Сибири, попал в руки белых. Били меня до того, что я терял сознание. Японцы едва не закололи. Все это вытерпел, вынес. Потом мне удалось бежать. Из Читы я пробрался на станцию Оловянную и поступил на работу в депо. Тут же, при станции, был большой поселок, где жило большинство рабочих и служащих. Когда крепчали забайкальские морозы, не помню то ли в ноябре, то ли в декабре, к нам прибыл эшелон казаков-семеновцев.

Вскоре после их приезда начались аресты всех заподозренных в большевизме. Многих арестовали прямо на работе и увели в холодные товарные вагоны, которые стояли на запасном пути. Набрали человек до ста. По какой-то счастливой случайности меня не арестовали. Скоро началась расправа. Некоторых после порки шомполами освобождали, а остальных допрашивали в контрразведке. В депо словно все вымерло. Ходили страшные слухи о пытках и смерти наших товарищей. Не один выстрел слышали мы в холодные ночи. Это белые расстреливали арестованных. На расстрел их выводили по десять — пятнадцать человек сразу.

Последняя самая страшная ночь, которую, кажется, я никогда не забуду, была особенно холодная, ветреная. Состояние было у меня тогда — хоть лезь в петлю… Долго в ту ночь бродил и не помню, как очутился у железнодорожного моста через реку Онон, взорванного белыми еще при отступлении.

Хотел уже повернуть назад в поселок, но меня остановили донесшиеся с порывами ветра ругань и грубые окрики. Разобрать слов не мог. Подозрение словно иглой пронизало мозг: «Наших ведут…»

Оторопь взяла. «Ну, думаю, пропал, если увидят». Лег на землю и дышать боюсь. Скоро стал слышен приближающийся дробный, тяжелый топот, а потом из темноты стали вырисовываться неясные очертания идущей толпы.

Недалеко от меня прошли. Я не мог понять, почему сегодня для казни избрали это место. Всегда расстреливали в лесу, за водокачкой. Подошли к самому берегу. Недолго постояли, стали спускаться к реке. Вышли по льду на середину Онона, остановились.

Кто-то скомандовал:

— Раздевайся, снимай сапоги!

Закопошились люди на льду, скинули с себя одежду, постаскивали обувь. Холодный ветер окатил дрожащие нагие тела. Из-за туч выглянула луна — сначала одним краешком, а потом выплыла вся. Тускло заблестела медь на рукоятках казачьих клинков.

Белые что-то приказали. Из кучки голых тел приблизительно в двадцать человек отделились пять или шесть человек. В руках у каждого пешня. Стали прорубать лед.

«Тюк!.. Тюк!.. Тюк!..» — отзывалась река на каждый удар стального острия.

Раздетые, босые люди кричали, замерзая на ветру. А казаки-семеновцы курили и посмеивались.

Наконец прорубь была готова.

— Прыгай! — скомандовал кто-то, видимо, казачий офицер.

Посыпались удары нагаек. Один за другим стали бросаться в черную полынью голые люди. Бултыхали падающие тела, обрывались человеческие вопли…

Скоро все было кончено. Семеновцы покинули реку.

Не знаю, сколько времени я пролежал у взорванного моста. Домой пришел только к утру. В тот день на работу не вышел.

Рабочие рассказывали, что на реке Онон, у проруби, видели кровь и кожу от подошвы ног, примерзшую ко льду. Глухо роптали, проклинали палачей. Многие после этого ушли в сопки. Кто жив остался, наверное, теперь уже вернулся и работает, а я вот все еще воюю. И буду воевать. Надо добить контрреволюцию без остатка, — решительно закончил Андросов.

Красноармейцы вспоминали о зверствах контрреволюционеров. Их правдивые повествования лишний раз убеждали слушателей в том, что белые являются злейшими врагами трудового народа.

— В прошлом году мы гнались за Коробейниковым, — приподнялся на локте раненый красноармеец. — Я шел в разведке. Заняли Абагу и обнаружили там белогвардейский застенок. Жители с негодованием рассказывали о том, что там творилось.

Арестованные сидели в холодном застенке полураздетые. Кормили их так, чтобы только не умирали. Часто издевались, били. Некоторые сидели там недолго — их после допроса уводили, должно быть убивать. А те, кто возвращался с допроса, не могли говорить и только стонали от побоев. Перед дверями юрты белые посадили замороженный труп одного из убитых. Арестованных заставляли с ним здороваться.

После таких рассказов темный хотон становился еще мрачнее. Не хотелось думать о том, что все это делали люди. Тупая боль щемила сердце.

На нашем фронте без перемен. Ночь. Дремлет растянутая вдоль окопов цепь. Комочками свернулись красноармейцы, в руках зажаты винтовки. Не спят лишь наблюдатели да дежурные у пулеметов.

Налетит, выскочит откуда-то ветерок, пробежит по тайге, заденет, зашумит иглами сосен и пихт. И сразу насторожатся часовые, стукнет несколько винтовочных выстрелов, татакнет пулемет. Стряхнет с себя дремоту красная цепь, штыками, точно еж, ощетинится разбуженный окоп. Десятками гулких огоньков засверкает опушка леса, взвизгнут, пролетят над головами пули. И снова тишина.

Через каждые два часа осторожный шорох заполняет двор: загремит нечаянно оброненная на мерзлую землю винтовка, тихо выругается красноармеец. Происходит смена цепи в окопах. И за окопами, в стороне противника, через равные промежутки времени слышен скрип снега: у белых тоже сменяется находящееся на позиции подразделение.

Около двух часов ночи. В переговоры с пепеляевцами за последнее время мы не вступали. Но сейчас, несмотря на позднее время, противник настойчиво вызывает нас. Наконец мы не выдерживаем. Дежурный по отряду спрашивает у белых: