Чтение онлайн

— Я все не могу примириться, что она торчит там, на холме, заброшенная, никому не нужная, и, может быть, именно поэтому постепенно разваливается. Твой отец прав, даже по стенам этой церкви видно, что люди там уже не служат богу, не стремятся в песнопениях излить свои горести. Разбитые окна смотрят на проходящих таким мертвенным взглядом, что жутко становится. А заметила ты, как крошатся кирпичи на фасаде? Ей самой уже стала невыносима ее бесполезность. Неужели ты не заметила, что природа вещей этого не терпит? Все стремится приносить пользу. Вот тут-то и начинаешь ломать себе голову, потому что все здесь, чорт возьми, противоречит здравому смыслу.

Мария не могла не рассмеяться — Йенс вдруг заговорил, как поэт. Она отлично поняла, к чему клонит муж, давно заметила, что он замышляет в отношении старой церкви. Ей-то что, ее с этой церковью не связывают никакие воспоминания, но она считала, что нет нужды оскорблять чувства старшего поколения.

— По-моему, сейчас не время думать о таких вещах, — сказала она. — Нам до всего этого никакого дела нет.

— Если говорить по чести, Мария, то мы, крестьяне, зашли втупик... ни туда ни сюда! А теперь, когда из-за войны все идет через пень-колоду, у всех довольно досуга думать о таких вещах. Я опять возвращаюсь к тому, что уже когда-то говорил тебе. Земля у нас слишком дорогая для наших способов обработки, мы хоть и добились кое-чего, но все-таки идем не в ногу с вздорожанием цен на землю. С животноводством у нас обстоит благополучно, но временами мне кажется, что постоянная возня со скотными дворами заставила «ас позабыть дорогу к земле. Во всей стране мы, крестьяне, меньше всего знаем толк в огородничестве: сравни, пожалуйста, наш домашний огород и плодовый сад с огородами и садами рабочих, — они со своих участков получают куда больше.

— Но ведь ты хотел отказаться от животноводства и перейти к земледелию, сеять сортовое зерно на семена. Как, например, обстоит дело с травосеянием? Или ты больше об этом не думаешь? — Мария была в смущении, ей казалось, что Йенс внезапно свернул с проторенного пути, даже не сказав ей об этом. — Ты ведь так долго носился с этим, — почти с упреком добавила она.

— Я бы поставил это дело как следует, будь у меня оборотный капитал. Да вот война разразилась, а то бы уж я управился, не беспокойся! — Он доверчиво взглянул на нее. — Но все же это не выход для сельского хозяйства в целом. Этот Хольм из Вейле, несколько лет назад так горячо ратовавший за создание семенного хозяйства, теперь, говорят, намерен со всем этим покончить — нет подходящих людей для работы; одним словом — мы не настоящие хлебопашцы. Я, например, раньше ратовал за то, чтобы свести на-нет скотоводство, теперь я бы скорее предложил развивать его, в этом деле мы знаем толк, а землю я бы передал промышленникам.

Мария громко рассмеялась: его слова звучали очень смешно, совсем как слова пастора Вро, любившего ставить вверх ногами правильные понятия.

— Не смейся, ведь это же просто удивительно, как промышленность из всего умеет выжимать доход: вот, например, одна компания собирает кровь на бойнях и делает из нее пуговицы; а наша молочная ферма на-днях получила предложение от одной фабрики продавать ей по вполне приличной цене отходы с молочной фермы, — видимо, они пойдут на изготовление клавиш для роялей и ручек для зубных щеток.

Вязанье выпало у Марии из рук.

— Но, Йенс, ведь это ужасно, такое употребление продуктов питания! Что же будут есть бедные люди?

— Им, верно, придется глодать кору и сосать камни! В Швеции уже начали кормить лошадей древесными отходами; впрочем, они не сильно отличаются от нашей резаной соломы. Из сахара теперь делают взрывчатые вещества, поэтому так и повысился спрос на него. Но дело не в этом, я хотел сказать, что промышленность из всего извлекает пользу; везде, где бы ни находилась фабрика, работающая на сельскохозяйственном сырье, — будь то табак, или консервы, или сахар, — она дает прибыль только капиталистам, и они способны создать настоящее дело. — Последние слова он произнес со вздохом.

Мария опять рассмеялась. Она вообще много смеялась сегодня, словно не принимала всерьез его слова, а может, она хотела и Йенса заставить рассмеяться.

— Ну, в таком случае мы должны были бы жить припеваючи, потому что ты, Йенс, самый настоящий капиталист!

— Я знаю, что твой отец и брат считают меня капиталистом. И, признаюсь откровенно, я восхищаюсь капитализмом. Но восхищаться это одно, а быть капиталистом — другое. Для меня капитализм своего рода религия — может быть, суровая, но все равно единственная, которая может пойти на пользу людям нашего времени. Мы, крестьяне, слишком человеколюбивы, а с этим далеко не уедешь. Нам надо научиться извлекать уроки из того, что происходит.

— А между тем те, кто посадил сахарную свеклу, тоже не очень-то довольны, — заметила Мария.

— Охотно верю! Ведь доход-то не остается у них в кармане. Но сам по себе он очень значителен — спроси промышленников!

— Разве это справедливо?

— Конечно, а кому же может итти доход, как не им? Ведь сила-то у них!

Марии весь этот разговор не нравился, но она заметила:

— Я только одного не понимаю, какое все это имеет отношение к грундтвигианской церкви? Не собираешься ли ты оборудовать в ней сахарный завод?

— Не совсем так. Просто у меня мысль вдруг стала работать в этом направлении — наверно, потому, что наш брат не терпит ничего бесполезного, никакого беспорядка... Меня злит, что я никак не найду для нее применения, а ведь на что-нибудь она безусловно может пригодиться. Сказано же в писании: «В доме отца моего много покоев...» Я думал еще и о другом. Ведь чего-чего только в голову не приходит, когда человеку отрезаны все нормальные пути. Видишь ли, нас считают передовыми в сельском хозяйстве, но на свете есть немало мест, где мы показались бы отсталыми. В Канаде, например, имеются не только страусовые фермы, но и лисьи питомники — там выращивают чернобурых лисиц. Случается, что канадский фермер кладет в карман пять тысяч фунтов стерлингов за парочку таких лисиц, разумеется племенных. А это, мать моя, «и больше, ни меньше, как девяносто тысяч крон, — мечтательно добавил он.

Мария окинула его испытующим взглядом: неужто он опять предался своим безудержным мечтаниям?

— Что ж, а мы здесь выращиваем жеребят, — сказала она, впрочем очень неуверенным тоном, который Йенс пропустил мимо ушей, так как был погружен в собственные мысли.

— Наше сельское хозяйство должно изыскать новые пути, — задумчиво произнес он, — наша земля зря занимает место на карте Европы, она не дает дохода. Если бы мы хоть были землепашцами, как бельгийцы или голландцы, — но мы скотоводы, а скот и земля в нашей стране не имеют собственно прямого отношения друг к другу. Но раз так, то почему бы и не отказаться от нерентабельных затей/ Ни свиньи, ни коровы, ни даже куры нашего хуторского хозяйства не нуждаются в этих полутораста тоннах земли.

— В таком случае мы можем просто перебраться в столицу, — торопливо вставила Мария. В ее голосе прозвучала легкая обида за такое пренебрежительное отношение к ее родному хутору.

— Да, собственно могли бы, но только я предпочитаю прожить свою жизнь на хуторе, а не в городе. Из нас двоих, если приглядеться, ты дегенеративнее меня, — пошутил он и засмеялся.

Мария покраснела.

— Надеюсь, что я все-таки не идиотка, — серьезно возразила она.

Йенс Воруп тотчас же почувствовал, что перегнул палку, в нем шевельнулось раскаяние.

— Ты хорошая и здоровая маленькая женщина, Мария, — сказал он и пересел поближе к ней на диван. — Никогда мне не хотелось, чтобы ты была хоть немножко другой, чем ты есть. А вот чтобы обстоятельства немного изменились, я бы ничего не имел против: очень уж тяжко делать все, что в твоих силах, и тем не менее чувствовать себя беспомощным.

— И все-таки тебе не следует противопоставлять себя правительству, слышишь? — Она ласково погладила его по волосам.

Несколько минут лицо Йенса Ворупа оставалось мрачным; он молчал, точно считая, что и так уж много слов потрачено даром. Но, наконец, сказал: