Чтение онлайн

Родители стояли у окна, прячась за занавеской, и хохотали.

— Из этого малого выйдет толк! — гордо заявлял Йенс Воруп.

— Надо только, чтоб он выучился вежливому обращению с работниками; вежливость никому еще не мешала в жизни, — говорила Мария.

— Не мешает также, чтоб он научился внушать к себе уважение.

В этом пункте у них всегда возникали разногласия. Мария пошла в отца, который, по выражению Йенса Ворупа, точно нищий, вымаливал себе каждое рукопожатие. Она же считала, что Йенс стремится всеми на свете командовать.

Тем не менее приспосабливаться Йенс умел, что лучше всего доказывалось его борьбой против рационирования; он стал, можно сказать, душой этой борьбы. Главное — не быть уличенным, а этого можно добиться, только если не оказывать открытого сопротивления властям, а саботировать под видом дружелюбной готовности помочь; и вот здесь-то и проявилась необычайная гибкость Йенса Ворупа. Благодаря его энергии, уменью использовать нужную минуту и огромному хозяйственному опыту — а теперь все это должно было служить делу разрушения — Союзу обороны, насчитывавшему уже более двадцати тысяч членов, удалось поставить под удар правительственные предписания касательно снабжения страны в это трудное время.

Потому-то всех как обухом по голове ударило, когда разнесся слух, что владелец Хутора на Ключах отошел от руководства Союзом обороны. Доискиваясь, почему бы это могло случиться, все единодушно пришли к выводу, что он подкуплен правительством при посредничестве депутата округи. Что ловко то ловко, тут уж ничего не скажешь!

Йенс Воруп много разъезжал, а когда оставался дома, Дел у него было по горло. Марии пришлось привыкнуть к его постоянным разъездам и к тому, что она никогда не знала, куда и на какой срок он уехал. Она заставляла Арне спать в кровати отца — так ей все-таки было уютнее. А утром, когда она открывала глаза, случалось, что отец и сын лежали рядом.

Мария привыкла к отлучкам мужа. Удивительное дело, к чему только человек не привыкает!

Если бы она хоть знала, о чем он думает, что замышляет? Но в последнее время Йенс отмалчивался, когда она расспрашивала его, а без расспросов и подавно ничего не рассказывал. Казалось, что, с тех пор как финансовые затруднения остались позади, он уже не так нуждался в ней. А в поступках его она не умела как следует разобраться. У него теперь ни по одному вопросу не существовало собственного мнения; вся его жизнь свелась к одной заботе: не упустить момент. Марии мучительно недоставало доверия, которым Йенс так избаловал ее в последнее время. Пусть ездит, раз без этого обойтись нельзя, только бы не скрывал от нее своих планов!

Однажды Мария зашла к мужу в кабинет. Он сидел за столом и выписывал длинные ряды цифр на бумаге.

— Ты теперь всегда занят по горло, даже в те редкие дни, когда бываешь дома, — с досадой сказала она, становясь за его спиной. Она оперлась коленом о его стул, лицо у нее было обиженное и расстроенное. Всякий раз, как ее колено касалось его, Йенс Воруп нервно вздрагивал; наконец он обернулся.

— Тебе что-нибудь нужно? — с раздражением спросил он.

Мария взяла карандаш у него из рук и положила на письменный стол.

— Да, нужно, очень нужно, Йенс! Ты ведь, как-никак, мой муж, и я хочу знать, чем ты собственно занят?

— Ах, это только так, приблизительный подсчет. Я должен принять на хранение казенное зерно. — Он отвечал ей небрежно и тотчас же опять схватился за карандаш.

— Ах, вот как! — с нескрываемым удивлением произнесла Мария. — Это что-то новое. До сих пор ты был яростным противником подобных мероприятий. Или уж теперь лисы стали гусей сторожить? — Она рассмеялась и подняла его голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

Веки его чуть-чуть дрогнули.

— Меня переубедили, — серьезно отвечал он, — и я больше уже не противник этих мер.

— Ну, тогда можно по крайней мере надеяться, что казенное зерно будет храниться лучше, чем до сих пор. — Она выпустила из рук его голову и молча смотрела в пространство, словно ища чего-то, вероятно объяснения всему, что происходило. Она всегда была против его борьбы с мероприятиями, которые должны были обеспечить кусок хлеба бедным людям; неужто же и он теперь проникся ее убеждениями? — Ты хочешь взять на себя хранение, Йенс, чтобы зерно никого не вводило в соблазн, как вы любили шутить, не так ли? Ах, Йенс, как это меня радует, как это хорошо с твоей стороны! А с тем, другим, покончено! И как удачно, что мы столько продали, — ведь у нас теперь места хоть отбавляй! Ты, надо думать, не собираешься превратить в склад грундтвигианскую церковь? — Она весело рассмеялась и запустила обе руки в его растрепанную шевелюру. Как хорошо сейчас у нее на душе! Йенс замигал глазами. Вот так иногда сорвется какое-нибудь слово, а она уж и пойдет фантазировать!

— Я не собираюсь хранить его у себя, — спокойно отвечал он. — На определенных условиях я переуступил это право Андерсу Нэррегору. Он часто оказывал мне услуги, а теперь ему очень важно закрепить за собой право хранения зерна; сам же он, будучи депутатом ригсдага, не может ходатайствовать об этом перед правительством.

— Но у него же нет складских помещений!

— Правильно. Но зерно будет храниться не у него, а у его зятя, мельника. Это во всех отношениях разумно. — Улыбка заиграла на лице Йенса Ворупа; он умолк, но все еще улыбался.

Мария тревожно взглянула на него.

— Ну, я опять, видно, стала дурочкой! Никак не пойму: почему самое разумное хранить зерно у мельника?

— Потому что он лучше других справится с этим. Мария быстро сняла руку с его плеча, но осталась стоять за его стулом и молчала, — молчала так долго, что Йенсу стало как-то не по себе. Он обернулся с глуповатым выражением лица, — сейчас он походил на дурачливого мальчишку, уличенного в шалости, но, встретив ее остекленевший взгляд, он невольно опустил глаза.

— До сих пор ты был честным человеком, Йенс, — тихо, почти шопотом, проговорила она.

Он вскочил с места, в глазах его сверкнуло адское пламя; таким Мария его еще никогда не видела.

— Надеюсь, что я и сейчас им остался! — крикнул он, сжимая кулаки, точно для удара. — Если ты другого мнения, нам лучше сейчас же разойтись! — Он зашагал по комнате постепенно успокаиваясь; дыханье со свистом вырывалось из его груди. Затем он приблизился к ней и остановился. — Довольно мы, крестьяне, позволяли топтать себя. Теперь борьба идет на равных правах! — Последние слова он выкрикнул во весь голос и ударил кулаком по столу так, что стекла задребезжали.

— Но я полагала, что с этим ты покончил? — Мария растерялась.

— Теперь мы сражаемся другим оружием, но нельзя же забывать цель борьбы.

— Мне кажется, что вам бы следовало либо сражаться с поднятым забралом, либо помогать государству в поддержании порядка, — одно из двух. Ведь государство в виде компенсации за зерно снабжает нас дешевой кукурузой.

— Так ведь это же, чорт возьми, его обязанность, если оно не хочет, чтобы важнейшая статья дохода полетела ко всем чертям!