Чтение онлайн

Эрмитаж, а ко мне пришел Кошелев и увел меня к Одоевскому, где ждал Титов.

Кошелев и Титов оба зовут меня переехать к ним; но кажется, что я не стесняю

Жуковского.
– - Здесь я останусь до следующей середы, до 22-го января. <...>

14 января 1830. <...> Ввечеру явились Тит<ов> и Одоевс<кий>, с

которыми мы сидели до часу ночи. Жуковский, который сидел вместе с нами, был

очень мил, весел, любезен, -- несмотря на то, что его глаза почти слипались, как

говорит Вася, ибо он обыкновенно ложится в 10 часов. Он рассказывал много

интересного про свое путешествие, про Жан-Поля13, говорил об "Истории"

Полевого, об "Юрии Милославском" и пр., словом, выискивал разговор

общезанимательный. Я еще не описал вам его образа жизни, потому что не

хорошо знаю его и не успел расспросить всего подробно. <...>

15 января 1830. <...> Пушкин был у нас вчера и сделал мне три короба

комплиментов об моей статье. Жуковский читал ему детский журнал, и Пушкин

смеялся на каждом слове, -- и все ему понравилось. Он удивлялся, ахал и прыгал;

просил Жуковского "Зиму"14 напечатать в "Литературной газете", но Жуковский

не дал. На "Литературную газету" подпишитесь непременно, милый друг

папенька; это будет газета достоинства европейского; большая часть статей в ней

будет писана Пушкиным, который открыл средство в критике, в простом

извещении об книге быть таким же необыкновенным, таким же поэтом, как в

стихах. В его извещении об исповеди амстердамского палача15 вы найдете, как

говорит Жуковский, и ум, и приличие, и поэзию вместе.

<...> Жуковского опять нет дома, у него почти нет свободной минуты;

оттого немудрено ему лениться писать. Вчера, однако, мы виделись с ним на

минуту поутру и вместе провели вечер с Пушкиным.

17 января 1830. <...> Вчера Жуковский сделал вечер16, как я уже писал к

вам; были все, кого он хотел звать, выключая Гнедича, место которого заступил

Василий Перовский, и, следовательно, число 12 не расстроилось. Жуковский

боялся тринадцати, говоря, что он не хочет, чтобы на моем прощальном вечере

было несчастное число. Чтобы дать вам понятие о Крылове, лучше всего

повторить то, что говорит об нем Жуковский, т. е. что это славная виньетка для

его басен: толстый, пузатый, седой, чернобровый, кругломордый, старинный, в

каждом движении больше смешной, чем острый. <...>

20 января 1830. <...> вчера я еще раз осматривал Эрмитаж. Я употребил на

это три часа; стоял перед некоторыми картинами более 1/4 часа и потому все еще

не видал большей половины как должно. Оттуда я отправился к Dubois, это род

Andrieux17, где меня ждали Титов и Кошелев; оттуда к Одоевскому, потом домой,

где проспорил с Васильем Андреевичем до 1-го о фламандской школе, и, кажется,

опять оставил о себе такое же мнение, какое он имел обо мне после первого

нашего свидания в 26 году. Но я не раскаиваюсь; когда-нибудь мы узнаем друг

друга лучше. Он читал мне некоторые стихи свои давнишние, но мне

неизвестные: к фрейлинам, к Нарышкину, на заданные рифмы и проч.18 Cette

profanation de g'enie m'a choqu'e {Эта профанация гения меня шокировала (фр.).}.

Теперь он не пишет ничего, и тем лучше. Поэтическое дело19 важнее

поэтических стихов. Но, окончивши, ему опять хочется возвратиться к поэзии и

посвятить остальную жизнь греческому и переводу "Одиссеи".

<...> Жуковский надавал мне кучу рекомендательных писем в Берлин и

Париж20, кроме того, подарил мне свою дорожную чернильницу и ящик с

складными перьями. Он читал письма Петрушины21 и говорит об них с большим

чувством. В самом деле, письма брата так хороши, что по ним можно узнать его.

Жуковский обещается писать к вам после моего отъезда, и я уверен, что сдержит

слово22. <...>

27 января 1830. Вот он я, в Риге. Вчера к вечеру приехал и вчера же

отправился с письмом от Жук<овского> к прокурору Петерсону23, которым

studiosus Петерсон24 стращал станционных смотрителей. Этот прокурор

Петерсон принял меня как родного, как друга. <...> Когда я отдал ему письмо от

Жуковского и назвал свое имя, он вскочил, бросился обнимать меня и пришел в

совершенный восторг. Когда первый порыв его кончился, прерванная музыка

доигралась, то он повел меня в другую комнату, прочел письмо Жуковского,

говорил много об нем в Дерпте, с большим чувством, с большою душою, и,

растроганный разговором и воспоминанием, достал кошелек, который подарила

ему А. А.25 при прощании, и поцеловал его со слезами, говоря, что это лучшее

сокровище, которое он имеет. На другой день этот кошелек отдавал мне на

память. <...>

1836 год. <...> Поблагодарите хорошенько нашего доброго Жуковского.

Стало быть, и здесь, между собак, карт, лошадей и исправников, можно жить

независимо и спокойно под крылом этого гения-хранителя нашей семьи.

Пожалуйста, напишите об нем побольше, его слов, его мнений, всего, куда

брызнет его душа. <...>

Комментарии

Иван Васильевич Киреевский (1806--1856) -- критик и публицист,

сотрудник "Московского вестника", издатель журнала "Европеец", впоследствии

славянофил. Был родственником Жуковского по материнской линии: его мать, А.

П. Киреевская-Елагина, была племянницей Жуковского. Своеобразный культ

Жуковского в семье Киреевских-Елагиных был воспринят и молодым

Киреевским, который считал его своим учителем и духовным наставником.

Жуковский очень рано вошел в жизнь Ивана Киреевского. "Ванька", "Ванюша",

"Ваня", "Иван", "Иван Васильевич" -- все эти обращения к Киреевскому в письмах

Жуковского передают эволюцию их отношений. Жуковский рано разглядел в нем