Чтение онлайн

хорошо. Наконец-то и военные похоронили идею «американского универсализма». Но вот что удивило. Закончив сообщение, докладчик сразу же предложил принять ее на вооружение и не сделал ни одного замечания по конструкции орудия. Получается чертовски здорово!

Наступила настороженная тишина. Слова никто не просит. Товарищ Сталин вынул изо рта трубку, провел ею по одному усу, затем по другому, пошел к докладчику. Задал вопрос, который возник у многих: «Скажите, пожалуйста, были ли в пушке обнаружены недостатки и если были, то расскажите о них».

Инженер ГАУ, раскрыв папку и порывшись в ней, не торопясь стал перечислять мелкие и большие дефекты пушки. Их оказалось так много, что по залу прошел шумок возмущения. Чем дальше инженер перечислял замечания и предложения работников полигона, тем яснее становилось, что пушку на вооружение не примут.

Грабин умолк. Встал, прошелся по комнате, посмотрел в окно на непроглядную стену ельника. Я попросил разрешения несколько минут побыть на свежем воздухе. Вышел, закурил…

Удивительно, когда я обратно вошел в комнату, у распахнутого окна стоял другой Грабин. Он был не похож на того, которого я только что оставил. В глазах, воспаленных от бессонницы, которой он страдал с начала болезни, блестела мысль.

–  Представляете, - теперь с жаром заговорил Грабин, - я никак не мог смириться с оскорблением своего коллектива и решил включиться в борьбу с Махановым. За четыре года наше КБ прошло серьезную школу. Мы подросли и окрепли. Мне как конструктору стало ясно, что на устранение недостатков в пушке кировцам потребуется времени не меньше, чем на разработку проекта и создание нового образца. За этот срок мы можем по тем же тактико-техническим требованиям создать свою новую дивизионную пушку. Но одного желания мало. Надо еще по-

113

лучить разрешение. А кто его может дать? Кулик? Воронов? Они не скрывают антипатии к нашему КБ. Разрешение, думаю, может дать только Ворошилов. Он председатель Главного военного совета. Написал ему записку с просьбой предоставить мне слово.

Начались выступления. Ораторы прямо и откровенно, со знанием дела заявляли: «Новой дивизионной пушки нет. Орудие несовершенное и, можно сказать, сырое». Не было выступления, которое бы заканчивалось предложением: «Пушку кировцев принять на вооружение». Меня обрадовал Грендаль. Обратив внимание на несколько крупных недостатков в конструкции пушки Маханова, он закончил выступление словами: «Дивизионная пушка должна быть мощной, весом не более тысячи трехсот килограммов. Она должна быть значительно мощнее «трехдюймовки» и большей маневренности - огневой и на марше». Грендаль вдохновил меня. Такой точки зрения придерживались и мы.

Встал с места и пошел к столу. Записку положил перед Ворошиловым. Он посмотрел отчужденно, будто видел меня впервые. В то время, когда принималась на вооружение Ф-22 и обсуждался вопрос о награждении орденами конструкторов нашего КБ, я весил девяносто шесть килограммов, а теперь же на тридцать меньше.

Долгим показалось ожидание. Но вот и моя очередь наступила. Я не успел сказать и нескольких слов, как поднялся Сталин. Вытянув руку в мою сторону и ни к кому не обращаясь, сказал: «Разве это Грабин?». Я молчу. Сталин подошел ко мне: «Что с ним? Его не узнать!»

В своем кратком выступлении я попросил у Ворошилова разрешить вступить с кировцами в соревнование. Заверил его: «Наш коллектив за время доработки ленинградцами своего оружия сумеет создать новую дивизионную пушку».

Главный военный совет прекратил обсуждение и принял решение, обязывающее кировцев доработать пушку и

114

испытать. Маршал объявил совещание закрытым и ни слова не сказал о моей просьбе. «Значит, не разрешил», - заключил я. «Вот и продолжили конструкторский род Ф-22, - подумалось мне.
– Неужели это конец нашим мечтам и планам?!»

Зал постепенно пустел. Смириться? Ни за что! Решил еще раз обратиться к Ворошилову, думаю: «пан или пропал». Как на грех, к нему подошел Сталин. Что делать? Подойти или нет? «Семь бед - один ответ!» - окончательно решил: «Пойду!» Вдруг Сталин обернулся ко мне: «Товарищ Грабин, вы не уходите, сейчас мы будем решать вопрос о вас…» Меня обдало жаром.

Когда все люди вышли из зала, он спросил Ворошилова: «Почему вы не разрешили Грабину заняться новой пушкой?» «Пушку Маханова требуется только доработать, а Грабину нужно начинать с нуля: проектирование, изготовление и испытание опытного образца». Сталин не удовлетворился ответом. «Давайте Грабину разрешим. Может быть, успеет». «Хорошо, - согласился маршал, - занимайтесь, Грабин, только не опоздайте. Хотя я сомневаюсь…» Поблагодарив Сталина и Ворошилова за доверие, стал прощаться. «Нет, вы не уходите, - опять остановил меня Сталин.
– Сейчас займемся вами… Климент Ефремович, Грабина нужно обязательно лечить. От прежнего Грабина ничего не осталось, видите, как он изможден. В таком состоянии ему бы лечиться, а он напросился на такую тяжелую работу. Надо лечить его, и немедленно». Сталин под крышкой стола нажал кнопку. Вошел его помощник Поскребышев. Он сказал ему: «Нужно заняться лечением Грабина… И немедленно!»

Я пытался возразить. Но Сталин не стал меня слушать. «Скажите, у вас есть помощник?» - спросил он меня. «Есть»,

–  ответил я. «Так пусть он создает пушку, а вы лечитесь». Остаток дня и всю ночь я находился в необъяснимом состоянии. К утру немного успокоился. Боль обиды сменилась чувством обновления и надежды. Мне больше ни о

115

чем не думалось, как о новой дивизионной пушке. Я решил не мудрствовать, а коренным образом перепроектировать и усовершенствовать Ф-22. Теперь в моем воображении наша старушка все ярче и ярче стала вырисовываться в новом качестве. И я, как никто другой, знаю ее сильные и слабые стороны. Конструкция требует значительной переработки, прежде всего технологического улучшения многих деталей, даже узлов. Нужно будет сократить металлоемкость и вес будущего орудия. Причем все эти доработки не в коем разе не должны уменьшить заданной пушке мощности и скорострельности. Решил воплотить идею, которую вынашивал давно: разместить противооткатные устройства не только под стволом, как делалось на всех орудиях, но и над стволом. Это позволяло привести к нулю динамическое плечо и уменьшить силу, действующую на лафет, что позволяло сократить его вес.

На другой день мне пора ехать в Горький, но утром я попал в руки врачей. Каждый спрашивает, на что жалуюсь. Отвечаю: слабость. Все врачи, даже невропатолог, на опросном листе записали «совершенно здоров». Что же получается? У меня нет сил, а я здоров? Вот, думаю, посоветуются и скажут: «Гражданин Грабин, вы симулировать изволите?» От такого конфуза меня избавил профессор-эндокринолог Шерешевский. «Вам, батенька, - сказал он, - нужна, и немедленно, хирургическая операция. У вас ненормальная щитовидная железа». «Нет, - ответил я профессору, - мне сейчас не до операции. Давайте отложим ее до более спокойных дней». «Вы очень рискуете, Василий Гаврилович!» «Но я не могу!» «При первом ухудшении самочувствия, - заметил профессор, - немедленно приезжайте в нашу клинику»… Когда сел в поезд, мне почему-то стало легче дышать, и я впервые хорошо поел.

–  Василий Гаврилович! Сколько времени вам потребуется на разработку новой технической документации на пушку?

116

–  По моим подсчетам, месяца три-четыре. На создание опытного образца столько же. Еще месяц на заводские испытания. Мы кировцев догоним, я в этом не сомневаюсь.

Побывав часа два дома, я собрал КБ на техническое совещание. Пришли все. «Товарищи! Я пригласил вас, чтобы обсудить вопросы нашей дальнейшей работы. Пушка Ф-22 устарела и, возможно, скоро будет снята с производства. Единственное чем могу порадовать - нам разрешено проектировать новую дивизионную пушку». Коротко рассказав о Главном военном совете РККА, я умолк. В зале тоже никто не проронил слова. Этой минутой молчания, хотели того или не хотели, мы почтили память нашей «желтенькой». Я вынул из кармана два тетрадочных листка бумаги с примерным общим видом и схемой новой пушки. Они пошли по рукам. Затем зачитал ее тактико-технические данные и предложил всем высказаться… Некоторые выступали по два раза, даже по нескольку раз. Техническое совещание заняло полных два дня. Оно одобрило мои предложения по новой дивизионной 76-миллиметровой пушке. Присвоили ей индекс Ф-22 УСВ, то есть усовершенствованная.

В конце недели попросил директора Мирзаханова принять меня. Разговор состоялся большой. Он подробно интересовался всеми деталями происшедшего в Москве. Илларион Аветович - человек сугубо партийный. Он не стал кивать на наркомат, как делал Дунаев, и своей властью одобрил план наших действий. Очень хорошо, что его теперь вновь назначили на постоянную работу на наш завод.

–  Василий Гаврилович! А что теперь будет с танковой пушкой Ф-32?
– поинтересовался я.

–  Надо действовать по формуле «спасение утопающих - дело рук самих утопающих». Ее разработку будем продолжать с не меньшим упорством. Иначе нельзя, мы и с этим орудием крепко завязаны с «кировцами». Наш спор