Чтение онлайн

Ящерицы не двигались, я шагнул вперед, а когда все три резко зашевелились, торопливо отступил, не совсем хорошо, если выскочат прямо под ногами.

Горчаков благоразумно остался на твердом, там каменное основание, чуть присыпанное песком.

Ящерицы, что ещё не настоящие ящерицы, выпрыгнули все три разом, бросились без капли сомнения и раздумья, то слишком сложные реакции для этих примитивных существ.

Горчаков широко взмахнул мечом, я отпрыгнул, он опаснее всех троих хищников, встретил одну ударом по голове, от второй отпрыгнул, она царапнула меня по рукаву кафтана, тут же ударил в шею, в воздух с треском взвились мелкие кусочки… хотел сказать «костей», но до костей тут ещё не доросли, уплотнённый хитин… хотя, возможно, уже и кость, неважно, приходится отбиваться от двух, это как раз важнее.

К счастью, я двигаюсь намного быстрее Горчакова, что сражается с первой ящерицей, быстрой и ловкой, за каждый прыжок срывает с него то амулет, то кусок роскошного доспеха.

Я наконец изловчился отрубить одной лапу, ящерица сразу завалилась на бок, я воспользовался и всадил меч в незащищенный пластинами бок, а вторая прыгнула мне на спину.

Стряхнув, успел пинком перевернуть её на спину, и тут же по самую гарду всадил меч в белое, как у лягушки, пузо.

Поспешно повернулся к Горчакову, но он уже остервенело рубит распластанную у его ног громадную ящерицу, она едва-едва дёргает хвостом, череп наполовину расколот, смотрит со злобой, мозг у неё не в черепе, а вдоль спинного хребта…

Я перевел дыхание, бросил бодро:

— Прекрасный удар!.. Теперь достань из неё… ну, что там у неё? Кристалл, тёмная жемчужина, важные органы…

Он скривился.

— Ненавижу препарировать лягушек.

— Надо, Саша, — сказал я. — А вдруг ты ранен, а спасение в тёмном кристалле? Учись.

Он с большой неохотой достал красивый кинжал, одним взмахом распорол брюхо, прекрасная сталь, но ковырялся во внутренностях с перекошенным от брезгливости лицом.

Я со своими двумя справился быстрее, обе пустые, зато Горчаков вдруг ликующе вскрикнул:

— Кристалл!

— Сгрызи, — посоветовал я. — Ну, как кусок сахара-рафинада. Или зажми в кулаке, так тоже можно, хоть и дольше.

Он посмотрел на меня в недоумении.

— Странно ты шутишь. Это же для машин, люди их не могут… Мы только те штуки, которые зовешь мохнатыми жемчужинами. Комья маны. Перлины, как их зовут в народе.

Я не дрогнул лицом, пошарил в своем мешке, вытащил на ощупь одну из таких. Он с отвращением на лице принял, сжал в кулаке, а сам отвернул голову, чтобы не видеть как по руке стекает отвратительно зелёная слизь.

Некоторое время прислушивался к ощущениям, потом на лице появилась счастливая улыбка.

— Знаешь, Юрий, я знаком с ними, в нашей семье целый запас, но это непередаваемо… В свежих силы намного больше, и они… отчетливее.

— Наверное, — согласился я. — Других не пробовал. Пойдем, вон там я нашел меч.

По дороге я перебирал в памяти моменты, когда раздавливал в ладони или даже разгрызал кристаллы, от них приток силы был в разы больше, чем от мохнатых жемчужин. Что-то со мной не так. Или это не я впитываю, а моя аугментация, мой зеттафлопник старается подзарядиться на халяву?

— Вот здесь, — я указал на истоптанный ржавый песок.

Горчаков присел на корточки и водил по нему ладонями, словно старался выровнять площадку. Я не стал мешать, осмотрел окрестности, в лесу за огромными хвощами и плаунами кое-где растянута блестящая паутина из толстых нитей, животных близко не видно, но обзор плох из-за широких листьев.

Горчаков вставал, отходил в сторону, снова присаживался, перебирал песок в ладонях, получалось красиво и философски, но в какой-то момент вскрикнул совсем не философским голосом:

— Кольцо!

И вскинул руку, на ладони даже не кольцо, а перстень, массивный, с вязью символов и толстым камнем фиолетового цвета.

— Отдам его родителям, — сообщил он прерывающимся голосом.

— Хороший жест, — ответил я. — Возвращаемся?

— Погоди, — попросил он, — у него на запястье был родовой браслет… Не могли же звери утащить?

— Да кто их знает, — ответил я. — Сороки всё блестящее тащат. Но поищи…

Браслет отыскался ещё быстрее, вообще краешком высовывался из песка, Горчаков выхватил, отряхнул от песка. Браслет в самом деле хорош, с камешками и наверняка, очень дорогой.

— Это передаётся из поколения в поколение, — сказал он с благоговением. — Вот теперь пойдем, как ты говоришь, взад!

По дороге он разглядывал браслет, вертел его так и эдак, даже я засмотрелся, а когда услышал предупреждающий писк дрона, было поздно, мохнатая тварь рухнула на Горчакова, тот охнул и упал лицом вниз.

Крупный паук, размером с мейкуна, сладострастно, как мне показалось, вонзил мандибулы ему в загривок. Я торопливо всадил в бок твари лезвие по самую рукоять, выдёрнул и ударил ещё дважды, стараясь разделить голову и мохнатое тело.

С третьего удара тело свалилось рядом, а голова с сомкнутыми мандибулами осталась висеть на шее Горчакова. Он дергался и с криком попытался сбросить чудовище, но хватка мертвая, в самом деле мертвая.

— Не дергайся, — велел я, — я то и тебя нечаянно так же…

Он застыл, я вытащил тесак и кое-как сунул лезвие между броней и мандибулой. Лезвие выдержало, жвалы разомкнулись, голова со стуком свалилась на твёрдую выжженную землю.

Горчаков поднялся, лицо бледное, а глаза безумные, вскрикнул:

— Эта тварь прокусила железный доспех! Я уже чувствовал, как достала до кожи!

— Сырое железо, — сказал я с сочувствием.

— Иди ты!.. У нас своя кузница, доспехи и мечи делаем что надо!.. А ты чего на скалу уставился? Там кто-то прячется?

— Хорошая, — ответил я, — ровная. Давай нацарапай «Здесь был Горчаков!». Всяк, кто зайдёт, увидит, преисполнится уважением.

У него во взгляде мелькнуло нечто вроде согласия, но взял себя в руки и ответил с достоинством:

— Так поступают только худшие из простолюдинов.

— Ну тогда я нацарапаю, мне можно. Нищий баронет почти простолюдин.

Он подумал, явно борясь с собой, сказал с тяжёлым вздохом:

— Это недостойно.

Я обвел рукой поле битвы.

— И голову паука забери, как доказательство. Ничего, впихнешь. Своя ноша не тянет.

Он с кряхтением вбил в распахнутый мешок ещё и голову исполинского паука, даже веревочку затянуть на горлышке не сумел, так и пошли к выходу, причем голова паука дважды выпадывала.

Я видел как он устал, как от схватки, так и от тяжести металла доспеха, дышит часто, лицо уже не аристократически бледное, а белое, как самая дорогая канцелярская бумага.