Чтение онлайн

Тогда я начинаю думать о Винсенте, это луч солнца, врывающийся ко мне в тюрьму и согревающий душу, тоска моя улетучивается, рассеивается, на смену приходит счастье вновь обрести его, идти рядом, пусть только в воображении, говорить с ним и слышать, как он отвечает. У меня ощущение, что я знала его всегда, он всегда был здесь, в уголке моего мозга, как данность; нам не нужно ничего объяснять, чтобы понимать друг друга, даже наше молчание соткано из соединяющих нас нитей. И есть его живопись, волшебная, уникальная, потрясающая, она неотделима от самой его природы, они едины, как внешняя и внутренняя стороны перчатки, она у него в крови, в улыбке, пока ему не удается выплеснуть ее на полотно.

Десять дней назад мы были на берегу Уазы, те места он особенно любит. В мое время они выглядели как рай земной, великое хищничество только начиналось, мы не осознавали, что человек изуродует все. Здесь мы пока еще немного защищены, но, если глянуть на берега Сены, какими их писали импрессионисты и каковы они теперь, остается лишь ужаснуться непрерывному разрушению того, что было так прекрасно.

Я нашла Винсента недалеко от мэрии, погода была чудесная. Он ушел на заре, уже написал одно полотно и вернулся за чистым холстом на постоялый двор. Как и всегда, он нес складной мольберт на одном плече, сумку с палитрой, тюбиками и прочими принадлежностями на другом и холст под мышкой. Сразу же, даже не поздоровавшись, он сообщил, что собирается на остров Во, где обнаружил интересные уголки. По дороге он передумал и устроился на обрыве у реки. Укрепил мольберт в траве, поставил на него холст, достал палитру и на час застыл, вглядываясь в пейзаж, словно пытаясь раскрыть тайну или проникнуться красотой того, что видел, чтобы лучше передать ее на полотне. Он покачивал головой справа налево, иногда пальцем рисовал невидимые знаки на холсте. Потом, не сказав ни слова, сгреб все в сумку, сложил мольберт и пошел к Уазе. Он спускался по тропинке большими шагами, мне приходилось почти бежать, чтобы не отстать от него. Я присоединилась к нему на маленькой пристани, устроенной в излучине реки, он протянул мне руку, помогая забраться в одну из лодчонок, причаленных к понтону. Отвязал ее и мощно оттолкнулся, чтобы отплыть подальше. Я уселась на переднюю скамью лицом к Винсенту, он начал грести. Можно было пересечь реку, чтобы высадиться на острове, но он направился к Понтуазу. Ему нравилось это физическое упражнение, и те, кто описывал больного художника, изнуренного и усталого, не видели его в тот день, когда он мощно и легко налегал на весла.

Я опустила руку в прохладную воду и в шутку дважды брызнула на Винсента, пока тот не отреагировал и не поступил так же. Наш кораблик встал поперек течения, и его начало сносить. Мы услышали смех, повернули головы и увидели метрах в тридцати вверх по реке желтую лодку с парочкой на борту. Винсент решил догнать ее. Он легко выиграл двадцать метров. Парень с другой посудины заработал веслами чаще, чтобы уйти от погони, а Винсент, со своей стороны, увеличил замах весел, которые входили в воду с резким хлопком. Неожиданные импровизированные гонки начались. Женщина подбадривала своего друга, мы ясно ее слышали, его звали Мартин, она кричала: Давай, дорогой, давай, его гребки поднимали фонтаны воды, которые забрызгали нас с ног до головы, потому что мы были уже близко. Две-три минуты мы шли борт к борту, потом тот мужчина уступил, окончательно выдохшись. Винсент нашел в себе новые силы, чтобы увеличить скорость. Я кричала и хлопала в ладоши, поддерживая его, и он медленно выигрывал метр за метром, пока наконец не обогнал их, даже не запыхавшись. Когда мы проплывали мимо, Мартин дружески помахал рукой Винсенту, признавая свое поражение. Винсент махнул в ответ, поднял весла и улыбнулся. Я вспоминаю об этом чудесном мгновении: воздух мягкий, как вата, наша лодка скользит, будто летит над серебристыми отблесками реки.

Луиза неотступно следит за Полем, никогда не оставляя нас наедине в моей комнате. Он пару раз попробовал, но у нее тонкий слух, и она мгновенно появляется со скоростью настороженной львицы. Встает в дверном проеме, покашливает, смотрит на него, и он выходит из комнаты, не сказав ни слова, запирает дверь, я слышу, как она проверяет, стоя у него за спиной, повернул ли он ключ. Я потеряла счет дням, единственная точка отсчета — мое собственное лицо. Мазь с фенолом действует, ее гнилостный запах невыносим, но я уже привыкла, и больше он меня не раздражает, это цена, которую приходится платить за то, чтобы мое лицо приобрело человеческий вид. Отец возвращается в пятницу вечером, проверяет комнату, садится в кресло, принюхивается и корчит гримасу, жестом предлагает мне тоже сесть, но я остаюсь стоять. Он спрашивает, не лучше ли мне.

— Тебе нравится такая жизнь? — спрашивает он. — Долго собираешься сидеть взаперти?

— Это вы держите меня пленницей.

— Ты подумала о своем замужестве?

— Выйти за Жоржа? Вы шутите? Ему этот брак нужен не больше, чем мне. Его, как и меня, заставляет отец. Нас совершенно не влечет друг к другу. Между нами только дружба.

— И прекрасно, вы поступите, как все остальные. Если бы пришлось ждать великой любви, чтобы предстать перед господином мэром, немного было бы свадеб. Если ты проявишь благоразумие, я соглашусь простить тебя. Ты будешь в чистом выигрыше, Маргарита. Свадьбу можно организовать быстро. Ты покинешь этот дом и избавишься от меня. С Жоржем ты договоришься. Насколько я понял, он не слишком придирчив.

— Никогда, слышите, никогда! Лучше я останусь старой девой, чем выйду замуж, это завидная судьба — быть свободной. Вам придется выносить меня два долгих года, и я буду отравлять вам жизнь, а когда, нравится вам это или нет, я стану совершеннолетней, вам придется освободить меня.

Он встал, пожал плечами:

— Ты просто дура, тем хуже для тебя.

На пороге он подозвал Луизу и отчитал ее:

— Комнату следует проветрить, тут пахнет, как в конюшне.

Если он надеется, что у меня кончатся силы, он плохо меня знает. Он думает, что рано или поздно я откажусь от надежды и светоча моей жизни. Это он глуп, он не знает, что такое любовь. Любил ли он когда-нибудь мою мать? Со своими давно устаревшими ухищрениями отец ничего не может поделать с двумя чистыми душами, предназначенными друг другу. В самой глубине души я знаю, что Винсент человек слова и я занимаю особое место в его жизни. С чего отец взял, что Винсент бросит меня, предоставив моей судьбе? Такая возможность существует, я осознаю это, никто не приказывает сердцу любимого. Я прочла достаточно книг, чтобы понимать: устав ждать, обескураженный моим отсутствием и молчанием, он, возможно, встретит кого-нибудь, кто сумеет его утешить, — этого я и боюсь, если мое заточение продлится до бесконечности. Если, к несчастью, мне больше не суждено его увидеть, я не подчинюсь диктату, я постригусь в монахини. Не важно, что я больше не верю в Бога; в миссионеры принимают всех людей доброй воли, а не всяких лицемерок, я читала, что у святых сестер нет времени даже молиться, настолько они заняты уходом за больными малярией, они умирают молодыми и попадают, конечно же, прямиком в рай.

Я перечитываю то, что только что написала, и поражаюсь собственной глупости, вернее, тому, насколько эта глупость была следствием моей забитости и безделья. Мне нечем было заняться, кроме как позволить мыслям уноситься, куда им вздумается, за стены моей мрачной комнаты, и это витание в облаках удаляет меня от самой себя; у меня нет ни намерения, ни желания превратиться в монашку. Нет, единственное, чего я желаю всем своим существом, — как можно быстрее вновь обрести Винсента, стать его женой и уехать с ним на край света. Ничто не заставит меня передумать.

У отца есть свои принципы, и он им верен, невзирая на обстоятельства. Воскресенье всегда было днем праздничного обеда, наша маленькая семья собиралась за гостевым столом, извлекался лиможский фарфор и столовое серебро, атмосфера была веселее, чем обычно, несмотря на церемонность. Заключенной достался паштет из кролика с белыми грибами, каплун с картофельными крокетами и спаржа под соусом муслин. Брат принес мне поднос и пролил немного вина, когда ставил его на столик. Пожелал мне хорошего аппетита и посоветовал выпить весь стакан, это вернет румянец. Я поблагодарила его за заботу и подошла ближе. Достала письмо из кармана и показала ему.

— Прошу тебя, Поль, окажи мне эту услугу. После обеда скажи, что тебе хочется прогуляться, и ступай на постоялый двор Раву. Отдай это письмо Винсенту. Если его там нет, подожди немного, он возвращается в пять часов, самое позднее в шесть. Может, будет ответ.

— Я не могу, Маргарита, папа узнает, и его гнев будет ужасен.

— Если ты ему не скажешь, он ничего и не узнает, разве что святым духом. Он тебе доверяет. И если хорошенько подумать, письмо — это ведь не страшно.

— Даже не проси. Это невозможно.

Мой брат получил хорошее воспитание. В лицее он понял, что склонить голову, оставаться незаметным и ничем не выделяться — лучший способ жить спокойно. Будь всегда вежливым, улыбайся, никогда не говори, что думаешь, и ты избежишь многих неприятностей. Он ведет себя, как семинарист, но это всего лишь защитная реакция и попытка выжить во враждебном мире, лучше уж так, но придет момент, когда его поэтический талант и чувствительная душа дадут о себе знать. Я схватила его за руку и притянула к себе.

— Если ты мне не поможешь, я умру, — прошептала я ему на ухо. — Понимаешь? Умру, и моя смерть будет на твоей совести. Я тебя умоляю, сделай это из любви ко мне.

Не дав ему времени опомниться, я сунула письмо в карман его пиджака, сжала ему руку так сильно, как могла, он смотрел на меня в полной панике, я толкнула его к двери, которую он запер за собой на ключ. Я подождала секунду, но все было спокойно. Надо иногда слегка встряхнуть тех, кто тебя любит, подхлестнуть их, иначе ничего не сдвинется с места. Я села за столик. Наконец-то у меня появился аппетит, и я выпила глоток чудесного нектара. Уже собиралась приступить к еде, когда появился отец, в ярости размахивая моим письмом.