Чтение онлайн

Под кроватью он держал три свои любимые работы, написанные в Арле, которые хранил для себя, — пышные букеты в покрытых глазурью горшках; у брата были остальные четыре из той же серии. Он увидел, до какой степени меня потрясли его композиции, положил холсты на кровать, разгладив их легким похлопыванием ладоней и закрепив книгами, чтобы они не сворачивались. При свете свечи, которую он держал в руке, чтобы мне было видно, цветы казались живыми. Мы замерли в восхищении, он сказал, что Гоген их очень любил и считал, что они лучше, чем у Моне, во что сам Винсент не верит. Я едва его слышала, завороженная подсолнухами, танцующими при свете свечи, я никогда не видела цветов, написанных так человечно.

Винсент и Гоген обменивались длинными письмами, в которых рассказывали о своей жизни, работах и планах, и по тому, как они доверялись друг другу, было понятно, какая сильная привязанность существует между ними. Не думаю, что это можно назвать дружбой, их отношения были куда сложнее и сотканы из восхищения и взаимного уважения, из беспримерной страсти к цвету и выразительности, но оба они были слишком цельными личностями, неспособными на уступки, чтобы обзавестись настоящим другом; короче, их история была непростой, но они не могли и не хотели поступиться ею и несли ее в себе, иногда как глубокую радость, иногда как груз, — чувствовалось, что они постоянно настороже, готовые выпустить когти из-за любого пустяка, они называли друг друга на "вы", устанавливая между собой некий барьер, и любили друг друга тем сильнее, чем меньше виделись. Я так безоглядно доверяла Винсенту, что принимала за чистую монету все его суждения о Гогене, и уверовала прежде всего мира в то, что Гоген — величайший художник нашего времени, предвестник, новатор, который откроет одно из тех мощнейших направлений в живописи, которые меняют историю искусств. Я и сейчас вижу Винсента: он замирает, попыхивает своей трубкой и заявляет мне с самым серьезным видом, что после Гогена все переменится, что он перевернет мир одной только силой своей живописи и что он величайший художник после Рембрандта.

— А по-моему, он никогда не сможет стать таким же великим художником, как вы, — осмеливаюсь возразить я.

— Когда ты с ним познакомишься и увидишь его картины, ты поймешь, о чем я говорю.

Когда мы были вместе, Винсент не допускал, чтобы я потратила хоть одно су, он считал неприличным, чтобы женщина платила за мужчину, даже в непредвиденных обстоятельствах. Деньги его не интересовали, он на тысячу лье отстоял от главной заботы людей его времени, он не мечтал заработать и стать богатым, и пока ему хватало на пансион, краски и табак, он полагал, что ему не на что жаловаться, и был счастлив тем, что мог работать целыми днями. Средства его были ограниченны. Каждый месяц Тео выдавал ему сто пятьдесят франков. Невелика сумма, Луиза зарабатывала больше. После его смерти финансовый вопрос часто выставлялся как первостепенный, в нем хотели видеть одну из причин его ухода, вроде бы Винсент впал в панику при мысли, что его брат, у которого возникли сложности с работодателями, прекратит выплаты. Такое объяснение не только ложно, оно еще и безосновательно. У Тео не было денежных затруднений, он твердо стоял на ногах, хорошо зарабатывал, а если у него и были трения с компанией "Буссо и Валадон", то только потому, что он хотел зарабатывать еще больше; он нимало не беспокоился о своем будущем как продавца картин. Страна переживала период такого экономического благополучия, какого еще не бывало на протяжении десятилетий. Деньги текли рекой. Никогда еще не продавалось столько картин, любителей было несчетное множество, американские и русские миллионеры приезжали и скупали не раздумывая. И если импрессионисты с трудом сводили концы с концами, то потому, что они появились последними и нарушали художественные привычки публики, они воплощали современность и новое видение мира. На самом деле достаточно было подождать несколько лет, чтобы они захватили рынок. Тео действовал наверняка, когда решил вести дела самостоятельно. Он знал всех импрессионистов, они ценили его серьезное отношение к их живописи, его постоянную поддержку, и он мог твердо рассчитывать, что станет агентом многих из них, если решит открыть свое дело. Он был уверен, что разгадал ход истории и рано или поздно пожнет плоды своей приверженности новому поколению художников. Когда он покупал полотна своего брата, то делал не подарок ему, а инвестицию, которая оказалась одним из самых фантастических вложений в истории искусства. Тео прекрасно осознавал всю гениальность Винсента; он знал как дважды два, что в ближайшем будущем его талант найдет признание, а работы будут стоить целое состояние. Это всего лишь вопрос времени.

А пока что Винсент худо-бедно существовал на свою месячную ренту, хотя не мог себе позволить больших излишеств. Когда мы заходили освежиться в забегаловку папаши Марсиаля, кувшинчик вина стоил так мало, что он мог позволить его себе без проблем, но когда за несколько дней до моего заключения мы пошли пообедать в кабачок на острове Во после того, как он столь блистательно обошел на веслах того парня, я почувствовала его скованность. Сначала он заявил, что не голоден, потом — что приехал на остров, чтобы работать, а не набивать себе брюхо. Я по глупости принялась настаивать, убеждая, что будет приятно поесть вместе в такой потрясающей обстановке, и он поддался на уговоры. Выбор был невелик, официантка предложила либо жаркое из свинины, либо курицу, и то и другое с картошкой. Я заколебалась и поняла, с некоторым опозданием, в чем было затруднение Винсента, когда он осведомился о цене каждого блюда. Я удивилась больше, чем привычная официантка, которая пояснила, что свинина дешевле. Винсент порылся в карманах куртки, подсчитал мелочь и смутился. Ему не хватало, чтобы оплатить счет, он встал и собрался уходить. Я удержала его с большим трудом, предложив, что приглашу его на этот скромный обед. Что я такого сказала? Он вдруг разгорячился. Немыслимо, чтобы я платила хоть что-то, так не делается, где это видано, и речи быть не может, платить должен мужчина, а не женщина, что люди подумают, если он позволит, чтобы за него платили? Я уж не говорю о еще десятке аргументов, которые он привел, чтобы доказать мне все неприличие моего предложения.

— Вы правы, Винсент. Но пахнет так вкусно, а я проголодалась и твердо намерена пообедать здесь. И раз уж было бы глупо есть в одиночку и жестоко оставлять вас голодным, каждый заплатит за себя.

— Я хочу пригласить тебя! За кого ты меня принимаешь, если я не могу угостить тебя обедом?

— Я не так упряма, как вы, и от всего сердца принимаю ваше приглашение. Тогда я могу одолжить вам деньги за наш обед, а вы мне потом отдадите.

Такой выход ему не нравился, но другого не было, и он в конце концов согласился, пообещав вернуть долг назавтра же. Должна добавить, что обед был вкусным, Винсент быстро перестал хмуриться, нашел жаркое нежнейшим, вино ароматным, а окружающий вид напоминающим полотна Ренуара.

Весь день Винсенту покоя не давал этот долг, и он постоянно возвращался к этой теме. На тот момент у него не было денег, но он со дня на день ждал пятидесяти франков от брата, и тогда он непременно мне отдаст. Напрасно я успокаивала его и говорила, что мне не к спеху, он клялся, что ненавидит долги и его так воспитали — никогда не тратить больше того, что при нем, чем он и гордится. Назавтра, ближе к полудню, он явился к нам в дом, чего никогда не делал после инцидента с моим отцом по поводу Гийомена, и когда Луиза пришла сообщить мне о его приходе, она добавила, что у него до странности радостный вид. Почтальон принес письмо Тео с обещанными деньгами, и он пришел вернуть долг; вид у него действительно был такой, как будто он тяжесть с плеч сбросил, словно я могла усомниться в его искренности; я только поблагодарила его за обязательность. На мне был рабочий халат с отпечатками пальцев, потому что я писала натюрморт. Винсент, глянув на разноцветные пятна, вдруг заявил, что хотел бы посмотреть на то, что я пишу. Впервые он высказал такое желание. До сих пор он проявлял к моей работе очевидную холодность, почти пренебрежение, я была приятно удивлена его просьбой и сказала себе: Как, я его интересую? Все меняется. Это хороший знак. Я пригласила его в мастерскую на первом этаже, которую делила с отцом, — Винсенту она была знакома, он там выгравировал несколько досок. Он остановился у мольберта, оглядел холст, почесал подбородок, потом открыл рот, но ничего не сказал, как будто сдержал готовые вырваться слова.

— Ну как вам, Винсент? Не нравится?

— Невозможно судить о полотне, пока оно не закончено. Тут еще много работы.

— Я вам сейчас покажу одну вещь, которую вы не видели.

Я направилась к шкафу в глубине и открыла его. Он был заполнен холстами, лежащими друг на друге. Осторожно я достала картину небольшого размера и протянула ему. Он взял, развернул ее к свету, падающему из окна.

— О, Сезанн. Я ее не видел.

— Как вы ее находите?

— Хорошо скомпонована, как всегда. Напоминает другую его работу, которую я видел… уже не помню где. И все же цвета немного пресные. А скалы слишком подчеркнуты. Наверно, этюд.

Я заколебалась, потом взяла холст чуть большего размера и подала ему. Лицо Винсента омрачилось, стало растерянным и взволнованным.

— Что это? Я не помню, чтобы я это писал.

Он поднес картину к окну, вгляделся в нее: круглый желто-бежевый горшок с двумя подсолнухами, один прямой, у второго сломан стебель, и сам цветок лежит на желтом столе.

— Я никогда не писал два подсолнуха на оранжевом фоне.

Винсент казался потерянным, словно его закружила буря.

— Что такое, Винсент?

— Я не писал этого полотна.

— Но оно же ваше, правда?

Он поднес холст совсем близко к лицу и долго рассматривал детали.

— Да, безусловно, это моя манера. И мои подсолнухи, и двуцветная ваза из Сен-Реми.

— Вы не можете все помнить. Это было давно. Вы создаете столько полотен, могли одно и забыть.

— Я не использую этот формат. И не делаю таких этюдов.

Он уткнулся лицом в холст, обнюхал его, покачал головой, потом поцарапал краску, отщепил желтый кусочек, раздавил его большим пальцем на ладони и снова понюхал.