Чтение онлайн

Я замираю, потом внимательно оглядываюсь. Как будто бы никого. Разматываю проволоку, отодвигаю дверь и заглядываю внутрь. Мама родная! Огромные блоки с пачками евро и правда преспокойненько стоят на пластиковых поддонах. Сколько же тут денег? Миллиард евро? Наверное, больше… Возможно, три или даже пять миллиардов. Это сколько же на рубли? Сосчитать у меня не получается, и для себя я останавливаюсь на таком определении: в вагоне находится фантастически огромная сумма денег.

«А сколько евро может быть во всех четырех вагонах»? – опять закрадывается бьющая наповал мысль. Сколько же получится всего денег? И чьи они, эти бесчисленные евро? Почему они стоят тут, на запасных путях, без всякой охраны? Сколько времени они тут уже стоят? Почему их никто не забирает? Есть ли на этот «товар» какие-нибудь сопроводительные документы? Где эти документы, накладные? Откуда вагоны прибыли? Кто их послал? Кому? С какими целями?!

И тут я вспоминаю свой первый день работы после майских праздников. От нечего делать и с прицелом на будущее я отсматривал и вычитывал разные материалы в Интернете, могущие (и неспособные) пригодиться мне в моей репортерской работе. Среди прочей информации я, помнится, вычитал и такую, что в Лондоне, в аэропорту Хитроу уже полтора года стоит грузовой «Боинг». Этот «Боинг» самый вместительный и мощный из всех существующих «Боингов», и он под самую завязку набит паллетами с евро. 140 тонн денег, как сообщалось в той информации! Как там было еще написано?

«По самым скромным подсчетам, в «Боинге» находится не менее 20 млрд. евро. Самолет прилетел из Франкфурта в Лондон в декабре 2011 года и с тех пор стоит на стоянке грузовых самолетов, поскольку истинный хозяин денег так и не объявился, хотя услуга за стоянку самолета и хранения «европаллет» своевременно оплачивается, причем самыми разными лицами».

Я еще подумал, что эта информация очень интересна, но мне вряд ли пригодится. И вот – пригодилась… И если принять предположение, что не один, а все четыре вагона забиты пачками евро, то получится даже больше, нежели лондонские сто сорок тонн.

А сколько эти вагоны тут уже стоят? Клим, кажется, говорил, что месяца три.

А если больше?

А если их просто время от времени перетаскивают с одного места на другое, чтобы не шибко отсвечивали, и стоят они тут тоже столько времени, сколько стоит тот «Боинг» в Хитроу?

Кстати, стоянка этих четырех вагонов тоже кем-то оплачивается. И тот, кто принимает эти деньги, знает этого плательщика (или плательщиков), ведь и у нас они наверняка меняются, чтоб труднее было найти концы, кому эти деньги принадлежат.

И все же – кому?

А что, если и эти вагоны и правда стоят на станции уже полтора года? Даже если и меньше, то все равно между этими вагонами и «Боингом» в Лондоне прослеживается какая-то связь.

А может, подобные «Боинги» или товарные вагоны с евро стоят и ждут своего часа не только в Лондоне и Москве, но и в Нью-Йорке, Берлине, Вене, Париже, Риме? Ну, тогда это уже не государственный переворот, а…

Мама родная! Куда я залез?!

По моему телу начинают бегать мурашки. На несколько мгновений я даже забываю, зачем сюда пришел. И все же (начатое дело надо доделать – это правило незыблемо при любых обстоятельствах) я залезаю в вагон и начинаю снимать. После чего спрыгиваю, снимаю сам вагон, потом все четыре сцепленных между собой вагона, закрываю дверь и заматываю ее проволокой, как и было до того…

Мне вдруг становится тревожно. Я оглядываюсь, но никого не вижу.

Интересно, что будет дальше, когда мы выпустим первую передачу новой программы.

Осторожно, проверяясь, как это делают в кино опасающиеся слежки шпионы и бандиты, я топаю обратно.

Выйдя к вокзалу, я чувствую на себе чей-то тяжелый взгляд. Он буквально прожигает мой затылок. Я оборачиваюсь и вижу возле одного из киосков человека в сером костюме. Он смотрит на меня, не отрываясь и не боясь, что я его замечу. Конечно, они меня срисовали еще у вагона. Очевидно, у них имеются наблюдатели, которые не спускают глаз с этого вагона или вагонов. Может, они следят за ними через спутник, есть такая система GPS. А на меня они вышли через мой телефон. Сейчас это просто. Тем более, располагая такими бабками, какие имеются у них. Это значит, что по мобильному телефону звонить нельзя. И если делать какие-то звонки, то через телефоны-автоматы. Хотя тоже нет никакой гарантии, что не вычислят. Покупать всякий раз новую симку? Вынимать аккумулятор? На какое-то время можно, наверное, освободиться от их контроля. А потом они придумают что-нибудь новенькое…

Наши взгляды пересеклись. Он смотрит на меня изучающе. Пытается запомнить. Впрочем, почему «пытается»? Он уже меня запомнил. Я тоже откладываю его лицо и взгляд в ячейку памяти, которая не подлежит забвению. Так мы и смотрим друг на друга, пока враз не отворачиваемся. «Смотрины» закончились…

Все. Теперь, похоже, с меня не слезут. Пока не полоснут ножиком по горлу и не засунут в открытый в предсмертном крике рот сотенную купюру евро.

«Нет, мне ее, наверное, не засунут. Ведь я не взял ни одной пачки…»

Это я подумал или сказал вслух?

Я смотрю на киоск, возле которого стоял минуту назад господин в сером костюме. Его уже нет, конечно. Ушел. Или спрятался, чтобы продолжать следить за мной, выжидая удобный момент, чтобы меня прикончить.

Это не он ли режет бомжей и полицейских ножиком, засовывая потом в раскрытые рты по банкноте евро?

Я ежусь от неприятного озноба. Мне как-то нехорошо, даже подташнивает немного.

Это все нервы. Надо держать себя в руках.

Но как, когда над тобой завис топор гильотины? Или приставлен к горлу нож киллера?

А-а, выбор-то все равно уже сделан. И отступать уже некуда. Значит, надо идти вперед. И поменьше думать о том, что будет дальше. Не забывая об осторожности.

Все.

Пора звонить Володьке…

С Володькой Коробовым мы были знакомы давно. Приятельствовали, еще учась в университете, правда, друзьями тогда нас назвать было все же нельзя. Ну, пировали несколько раз в одной компании, симпатизировали друг другу, но – не более.

Друзьями мы стали после раскрытия дела об убийстве в собственной квартире известного актера Игоря Санина. Коробов, как следователь Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации, вел свое расследование, а я, как тележурналист канала «Авокадо», – свое. И наши пути естественным образом пересеклись. Более того, завершали это дело мы с ним вместе. И нашли убийцу актера – тоже вместе.

Конечно, встречались мы с Володькой не так часто, как хотелось бы, но иногда помогали друг другу, делясь информацией по тому или иному делу, насколько ему позволяла его должность, а мне – качество и количество самой информации. В последнюю нашу деловую встречу я оставил Коробова своим должником, сдав ему убийцу доктора биологических наук Рудольфа Фокина и лаборантки Зои Калмыковой из Института неврологии имени Кожевникова при МГУ. Дело Володькой Коробовым и, что самое главное, с моей непосредственной помощью было раскрыто. Более того, его после этого весьма громкого дела повысили, и он из старшего следователя сделался в своем Управлении следователем по особо важным делам, что весьма и весьма круто. Так что должок за ним остался довольно-таки весомый. Кроме того, мы с ним давно не сиживали в «Мечте» – нашем, можно сказать, любимом месте деловых и просто дружеских встреч. Поэтому я, найдя таксофон и используя социальную карточку, набрал Володькин номер и стал ждать. На первый звонок он не отозвался. В принципе я тоже «не беру трубку», когда мне звонит неизвестный мне абонент: ошибся кто-то, случайно набрал, или я просто не хочу разговаривать со случайным человеком, может, даже и недоброжелателем… Ну, и так далее. На второй звонок я уже отвечаю, поскольку он уже редко бывает случайным: а вдруг кто-то звонит по делу, которое мне интересно.

Ответил и Володька:

– Слушаю вас.

– Володь, это я.

– Кто – я? – не узнал мой голос Коробов.

– Русаков, – сказал я, понизив голос.

– Привет, Старый! – Володька, похоже, был мне рад. – Богатым будешь!

– Ты мне можешь не поверить, но я уже богат. С такими-то деньгами… И не знаю, что с этими деньгами делать. Вот решил твоего совета просить.

– Ха-ха! Все шутишь. А ты откуда это звонишь?

– Из автомата. Надо встретиться.

– Где? – не стал расспрашивать меня «почему да как» Володька.