Чтение онлайн

Старый человек, заведующий райздравом, хохочет, как мальчишка.

Кто сказал, что суббота — короткий день, тихий день? В больнице нет ни коротких, ни спокойных дней. Илья Васильевич снова убеждается в этом, когда поздно вечером он с Надей возвращается из театра. После того просмотра французского фильма, на котором Надя побывала вдвоем с Маечкой, она чувствует себя виноватой перед мужем; ничего не произошло в ее жизни, ей не в чем упрекнуть себя, и все-таки ощущение виноватости не покидает ее. Может быть, оттого, что она окончательно поняла: уже никогда больше не стоять ей у операционного стола, уже не нагнать растраченных на пустяки лет, не шагать в одной шеренге со старыми товарищами… Надя не высказывает этих мыслей и только старается ничем не раздражать Илью Васильевича. Ему и без того сейчас не сладко.

Сегодня, когда за обедом он, не сдержавшись, выложил все, что произошло в райкоме, она даже хотела отказаться от театра, хотя билеты были взяты давно и, конечно, по ее настоянию. Но Илья, тронутый такой внимательностью, сказал: «Ну вот еще! Из-за всякого подлеца портить тебе настроение? Идем, идем, рассеемся…»

И вот они возвращаются в свою сонную квартиру. Не зажигая света, Надя вешает пальто на плечики в передней.

— Стары мы, видно, стали, — шутливо вздыхает она, — в такой чудесный вечер не догадались побродить по улицам…

— А что? И в самом деле стары!

В подтверждение Илья Васильевич совсем не по-стариковски сжимает плечи жены и поворачивает ее лицом к себе.

— Илюша, с ума сошел!

— Разве?

— Илюша, перестань!

Она высвобождается и первая входит в комнату.

Горит маленькая лампочка в рожке над тахтой.

На круглом столе стоит розовый китайский термос с горячим и крепким чаем, сахарница, две толстые фаянсовые кружки и тарелка с чем-то, прикрытая салфеткой. Неонила Кузьминична всегда оставляет им чай и что-нибудь вкусное — пирожки, булочки с вареньем, домашнее печенье, — если они уходят в театр. Но сегодня к салфетке приколота булавкой какая-то бумажка.

— Записка! — встревоженно говорит Надя. И залпом прочитывает вслух: — «Илья Васильевич, как придете, немедленно позвоните к себе в больницу». Почерк мамин. Но что там могло случиться?!

Вопрос явно риторический. Степняк уже в передней; слышно, как щелкает диск телефона — Илья Васильевич набирает номер.

— Наум Евсеевич? Это я, Степняк, — приглушенно говорит он. — Вы просили позвонить?

Тишина длится довольно долго, и затем снова голос Ильи Васильевича:

— Сейчас приеду.

Он возвращается в комнату.

— Два несчастных случая: автомобильная авария и опасное ножевое ранение, — Илья Васильевич говорит, не глядя на жену.

Он проверяет карманы пиджака. Ключи, папиросы, спички, деньги, носовой платок — все на месте. Можно идти. И он уходит, не сказав всей правды: в автомобильной аварии, случившейся неподалеку от больницы, пострадал не кто иной, как Иннокентий Терентьевич, председатель исполкома. А с опасным ножевым ранением в области сердца принесли из больничного двора Костю Круглова. Выехав из гаража, шофер едва не раздавил распластанное у самых ворот тело. Должно быть, раненого мальчика нарочно кинули там, чтобы создать видимость катастрофы.

Поймав такси почти у собственного подъезда, Степняк мчится по ночным пустынным улицам. Водитель молодой, сам не прочь прокатиться «с ветерком», а тут еще и пассажир попался подходящий. Как сел, так и заладил: «Жми, браток, жми… очень некогда!»

В приемном отделении на месте дежурного врача сидит один из студентов-стажеров. При виде «главного» он вскакивает.

— Где Гонтарь? — с невольным ожиданием новой беды спрашивает Илья Васильевич.

— Поднялся наверх. Сейчас вернется. Председатель исполкома уже в палате.

— А… раненый мальчик?

— Операция еще не кончилась. Оперируют товарищи Рыбаш и Львовский.

— Откуда их взяли?

— Наум Евсеевич вызвал.

Через две минуты Степняк выясняет, что события развертывались так. В двадцать два часа в приемное отделение ворвался человек с ссадинами на лице, сказал, что он шофер председателя исполкома, что машина, в которой он вез Иннокентия Терентьевича, провалилась в плохо засыпанную и незаасфальтированную траншею возле переезда, что председатель ранен, но он, шофер, один не смог его вытащить и прибежал за помощью в больницу.

— Наум Евсеевич немедленно послал туда санитаров с носилками, — рассказывает студент, — а сам распорядился готовить операционную и вызвал по телефону Рыбаша и Львовского.

— Разве такое тяжелое ранение?

— Неизвестно же было, а знаете, какой Наум Евсеевич… Пока не дошло до дела, он себе не верит… — Студент бросает опасливый взгляд на главврача: «Не подвести бы, чего доброго, товарища Гонтаря!»

Но, кажется, «главный» недовольства не выказывает.

— Он ведь и вам звонил, — добавляет на всякий случай студент.

— Понятно. Дальше?

— Принесли его на носилках, но ни Львовский, ни Рыбаш еще не успели приехать, и Наум Евсеевич все сделал сам…

Студент подробно, пожалуй, чересчур подробно, словно на экзамене (а может быть, для него все это — первая проба знаний и душевных сил?), рассказывает, что ранение оказалось не очень сложное: открытый перелом предплечья правой руки и поверхностные порезы стеклом; потом так же подробно излагает, что и как сделал Гонтарь («Молодец Наумчик!» — думает Степняк), объясняет, что Иннокентий Терентьевич все время в полном сознании, потеря крови невелика, и, наконец, переходит к Косте Круглову.

— Товарищи Рыбаш и Львовский приехали, и тут как раз принесли мальчика, — говорит студент, но замолкает, видя входящего Наумчика.

— Д-да, — с порога подхватывает Гонтарь, — эт-то п-просто счастье, что Рыбаш п-подоспел вовремя! Т-такое же т-точно ранение, к-как у той д-девушки, п-помните?

Степняк делает огромное усилие, чтобы спросить ровным тоном:

— Закончили операцию?

— Н-нет еще.

У Гонтаря несчастное лицо, будто он лично виноват и в том, что операция тянется более часа, и даже в самом ранении.

— Наумчик, перестаньте чувствовать себя ответственным за все зло, которое еще есть на свете! — говорит Илья Васильевич и вспоминает, что однажды кто-то уже говорил при нем Гонтарю именно эти слова.

Кто же? Наверно, Рыбаш. Ну, все равно. Сейчас у них у всех одна задача — спасти мальчика.

— Я пойду в первую хирургию.

— З-зайдите п-по дороге к Иннокентию Т-терентьевичу. Он н-не спит и ругается.

— Ругается?! Чем он недоволен?

— Н-не ч-чем, а к-кем. О-очковтирателями.