Чтение онлайн

— Отчим не страшен, если он своих от неродных не отличает. Вот когда разницу в обращении делает, это очень на детях сказывается.

«А у моей мамы так и не было детей от отчима. Может быть, потому и не было, что боялась этой разницы?» — думает Марлена и вдруг смутно вспоминает, как давно, очень давно, когда ей самой было лет семь или восемь, несколько раз мать спрашивала: «Хочешь, купим тебе братишку? Совсем-совсем маленького? Или сестренку?» А она дулась, капризничала, топала ногами и кричала: «Не хочу, не хочу, он мои игрушки ломать будет!» И братишку не «купили». Марлена вдруг мысленно видит мать, очень бледную, вялую, в постели, и отчима, виновато-грустного, несчастного, на цыпочках проходящего по комнате с пузырем для льда. Неужели это было тогда же? Неужели из-за нее, из-за ее дурацких капризов, из страха, что маленький отнимет у Марлены какую-то частицу ее привилегий единственной дочери, или из боязни, что муж будет любить своего ребенка больше, чем неродную дочь — из-за всего этого мать сделала аборт? Сделала, хотя это строго преследовалось в ту пору, и значит, пошла на операцию не в больничных условиях? Рисковала всем — здоровьем, репутацией, отношениями с мужем! «А я в своем дочернем эгоизме только сейчас, сегодня, впервые призадумалась о ее жизни… Из-за случайного разговора…»

— Ну-ну, мои дорогие женщины, отложим эту беседу до завтра. Кстати, тут никаких общих законов нет, каждая мать решает эти вопросы, как ей подсказывает сердце!

— Золотые ваши слова, Марлена Георгиевна, — с чувством соглашается Федосеева. — По сердцу жить надо, как сердце велит…

Обход закончен. Разговор в восьмой палате — самое большое событие за вечер. Тетя Глаша неотступно провожает Марлену Георгиевну по всему коридору до ординаторской. Скучает, должно быть. Старушка словоохотлива, любит порассуждать о жизни, о нравах, обстоятельно высказать свое мнение о врачах, сестрах, больных. Но сегодня Марлене совсем не хочется выслушивать тетю Глашу. Каждую минуту может зазвонить телефон. А вдруг звонок уже был, пока она отсутствовала? Тогда тем более надо ждать второго.

— Можете идти, тетя Глаша, — деловито говорит Марлена санитарке. — Если что-нибудь понадобится, я вас позову.

Тетя Глаша молча шевелит губами и тихо прикрывает дверь. Обиделась? Но неужели надо тратить время на пустые разговоры, когда… когда можно наконец почитать интересную книгу!

Марлена опускает взгляд на раскрытый журнал. На чем она остановилась? Ах, вот:

«Равик снял трубку.

— Алло?»

Ну и везет ей, в самом деле! Обходились же Толстой и Достоевский без постоянных описаний телефонных разговоров? Пожалуй, надо было взять на сегодняшнюю ночь какой-нибудь старый-престарый спокойный роман, где действие развивается медленно и герои не произносят нетерпеливого «алло!», и звонки телефона не взрывают их благополучия.

Нет, видно, чтение сегодня не состоится. Что же делать? Опять заняться воспоминаниями? Написать письмо Сашке и Танечке? Позвонить кому-нибудь из друзей? Но сейчас все заняты: либо торопливо одеваются, боясь опоздать к новогодней встрече, либо накрывают столы и заканчивают последние хозяйственные приготовления. И вообще, не стоит занимать телефон, когда… А может быть, просто снять трубку и позвонить самой? Где сказано, что звонить должен обязательно он? Разве не естественно сказать: «Алло, Рыбаш? Как идет дежурство?..» Она негромко повторяет вслух: «Алло, Рыбаш». Нет, это глупо. Почему вдруг такое панибратство: «Алло, Рыбаш!» В последнее время она вообще избегает называть его как-нибудь с глазу на глаз. «Товарищ Рыбаш» — можно только в деловой обстановке. Он-то уже давно зовет ее просто Марленой, даже в больнице, а она никак не может выговорить «Андрей». Величать по имени-отчеству? Но это уместно по отношению к Лозняковой, к Степняку, к Мезенцеву, к новым товарищам — Анне Витальевне Седловец и Отто Карловичу Бангель. А называть Андреем Захаровичем Рыбаша, того Рыбаша, который похож на Сашку, того Рыбаша, который умеет смотреть так пристально и лукаво, того Рыбаша, из-за которого она дежурит сегодня… Нет, она сейчас поднимет трубку, наберет номер и скажет веселым тоном: «У вас там много работы? Я изнываю от безделья!» Или еще что-нибудь в этом роде.

Она кладет руку на телефонную трубку и, словно только это и надо было сделать, слышит звонок. Чудо! Чудо!

— Слушаю! — голос звучит немного сдавленно.

— Ну-с, товарищ доктор, как идет дежурство?

— Отлично. А у вас?

— Пока довольно спокойно, — Рыбаш покашливает. — Вы уже обошли палаты?

— Конечно.

— Имейте в виду: сегодня самые дисциплинированные больные могут подложить вам свинью.

Кажется, он предостерегает всерьез. Но чего, собственно, нужно опасаться?

— Я не понимаю. У меня все давно улеглись и спят, как грудные дети.

— Грудные дети? Ох, Марлена!.. Ладно, сейчас я приду к вам.

Он идет! Он сейчас придет! Но как странно он разговаривал… Ах, пустое, это просто маскировка! Может быть, там вошла сестра или санитарка…

Марлена подбегает к зеркалу. Шапочка на месте, волосы лежат ровно и красиво. А глаза блестят… Глаза просто сияют, словно у нее температура.

Она возвращается к столу, переставляет колбочку с душистой еловой веткой, которую ей кто-то (а кто, между прочим?) принес сегодня, и делает вид, что читает. Быстрые, отчетливые шаги по коридору. Его шаги, она всегда узнает их. Терпение, терпение! Сейчас он войдет, — не надо поднимать головы: она спокойна, она читает…

Рыбаш врывается в ординаторскую, словно за ним гонятся.

— Ну ясно! — раздраженно говорит он. — На столе елочка, дежурный врач на посту, дежурный врач поглощен интересным романом…

Он бесцеремонно поворачивает журнал к себе и бросает взгляд на раскрытую страницу.

— Все еще не прочли? Ну, сегодня вряд ли дочитаете. Водку изъяли?

Она с искренним изумлением глядит на него:

— Водку?! Какую водку?

Рыбаш негодующе отдувается.

— Какую? Не знаю. «Столичную». «Московскую». Красную головку. Вообще — водку.

— У кого я должна ее изъять?

— Марлена, вы действительно грудной ребенок! У больных, конечно.

— Вы с ума сошли!

— Ах, я сошел с ума? Ладно. Сейчас увидите. Идем.

— Куда идем?

— В ваши палаты, гражданочка. В уборные.

— В уборные?!

— Не таращьте на меня свои младенческие очи. Пошли!

Как всегда покорная его требовательной воле, она поднимается. Они выходят в коридор, и Рыбаш, увидев тетю Глашу, окликает старуху:

— Вы санитарка? Очень хорошо. Идемте с нами, надо проверить кое-что…

Тетя Глаша понимающе кивает:

— Это насчет водочки?

— Вы видели у больных водку?! — Марлена ошеломлена.

— Видеть не видела, врать не буду, — говорит тетя Глаша, — но, конечно, догадаться можно.

— Почему же вы не сказали доктору? — резко спрашивает Рыбаш.

У тети Глаши немного обиженный вид:

— Не любят наш доктор, когда им свое соображение высказываешь. Сплетни, мол, это.

Марлена виновато смотрит на старуху. В самом деле, она как-то оборвала ее рассуждения о больных коротким: «Не люблю сплетен!» И сегодня, когда тетя Глаша туманно намекала ей на что-то, не вдумалась, не расспросила, а отправила: «Понадобитесь — позову!» В общем, плохо она знает жизнь, Марлена Ступина! А самонадеянности…

Марлена уныло плетется за Рыбашом. Куда девалась ее танцующая походка! Тетя Глаша степенно замыкает шествие.

В одиннадцать часов вечера стол доктора Ступиной в ординаторской представляет собою довольно странное зрелище. Три четвертинки, две поллитровки, одна бутылка «Столичной», портвейн и даже коньяк выстроились в ряд по росту. Изъятая закуска — копченая селедка, соленые огурцы, баночка маринованных грибов, колбаса в бумажке — дополняет натюрморт. Марлена с убитым лицом глядит на всю эту выставку. Тетя Глаша, сложив руки на животе, ждет дальнейших распоряжений.

— Уберите это куда-нибудь, тетя Глаша, — тихо говорит Марлена.

— Нет, постойте, — командует Рыбаш. — Вы запомнили, Марлена, у кого что взято?

— Кажется, запомнила.

— Возьмите карандаш… нет, лучше перо… и запишите точно. Ну? Пишите же!

— Зачем?

— То есть как зачем? Завтра надо все это вернуть родственникам. И, между прочим, объяснить, что за такие дела мы имеем право выписать их болящих на все четыре стороны…

Марлена вдруг взрывается:

— Нет, подумать только, какое варварство! Мы тут бьемся, ночи не спим, выхаживаем их печенки и язвы, на кухне дрожат, чтоб не нарушить диеты, а они…