Чтение онлайн

Вот так случилось, что она осталась в Москве. В тот день она долго ходила по улицам, обдумывая происшедшее. С точки зрения студентов-москвичей ей необыкновенно повезло. Другие хлопотали, бегали, искали пути и способы, иногда очень сомнительные, чтоб «зацепиться за Москву». Шли куда угодно — санитарными врачами, врачами-диетологами и даже физкультурниками, приносили какие-то справки о том, что у них больные родители и они не могут их покинуть. Некоторые клянчили, бегали к профессорам, плакали. Она не делала ничего. Она коротко сказала: «Куда назначат!» Из гордости, из честности и чуть-чуть из суеверного желания испытать судьбу. У нее даже мелькнула озорная мысль: «Если распределят в какую-нибудь страшную дыру, попрошусь к Сашке: туда-то наверняка желающих не будет».

Вечером, за семейным ужином, она коротко рассказала, что получила назначение в Москве. Мать изумленно посмотрела на нее:

— Ты просила об этом?

— Нет.

— А Саша?!

У матери иногда не хватало терпения. Марлена молча отставила тарелку. Как можно отвечать на такие вопросы? Но мать, видимо, ждала ответа. И тут вмешался отчим:

— Я думаю, дорогие дамы, что говорить на эту тему больше не следует. Мы очень рады, Леночка, что ты остаешься с нами.

Он и в самом деле был искренне рад, хотя жили они тесно — в одной большой трехоконной комнате, перегороженной высокими, почти до потолка, книжными стеллажами. Стеллажи образовывали закуток, в котором стояла тахта Марлены, ее столик, не то письменный, не то туалетный, и старое мягкое кресло, которое она очень любила. Закуток этот называли каютой; одно из трех окон делало его светлым. Сюда к ней забегали подруги и товарищи, сюда в свое время приходил и Сашка. Конечно, все это было не очень удобно: отчим работал дома; книжный график, он иллюстрировал многие книги, и его большой стол из некрашеного, гладко ошкуренного дерева занимал самое светлое место — у центрального окна. Здесь вечно громоздились свернутые в трубку листы плотной бумаги, стояли флакончики с тушью, а из широкого и высокого кубка торчали кисточки, перья и всевозможные карандаши. Трогать на этом столе не разрешалось ничего.

Мать тоже частенько работала дома — в издательстве было шумно и тесно. Она приносила пахнущие типографской краской, еще влажные листы верстки или тяжелые папки с рукописями и читала их, ставя карандашом легкие птички на полях. У матери был секретер с откидной крышкой и множество разных ящичков и полочек в задней стенке. Читая, мать вздыхала, иногда бормотала что-то раздраженно и негодующе, но случалось — она весело и радостно говорила: «Как хорошо! Как свежо! Послушайте, послушайте!» — и принималась читать вслух понравившееся ей место. У матери и отчима было много друзей; они беспрестанно звонили по телефону, а иногда врывались шумной гурьбой с веселыми и занятными рассказами, требовали чай или приносили с собой вино и устраивали «сабантуй».

Готовясь к экзаменам на аттестат зрелости и потом, став студенткой, Марлена приучила себя заниматься в библиотеках. Мать иногда вздыхала: «Нам необходима трехкомнатная квартира!» Отчим страдальчески морщился, словно был виноват в том, что квартиры нет и неоткуда ее взять, а Марлена посмеивалась: «Вот погодите, „распределят“ меня куда-нибудь на Сахалин, там и квартира будет!»

Но ее оставили в Москве.

Два дня она ходила притихшая, не зная, что делать с удачей, свалившейся на нее. Самым трудным ей казалось написать об этом Сашке. Конечно, она ничего не обещала, но все-таки… все-таки…

На третий день она написала. Написала все так, как было, точно и беспощадно по отношению к самой себе. В конце письма стояли даже такие униженные слова: «Не тоскуй обо мне, Сашок, я не стою ни тебя, ни твоего прекрасного романтизма. Я просто московская обывательница и боюсь, что даже хорошего врача из меня не выйдет. И лучше об этом сказать честно. Желаю тебе настоящего, большого счастья. Марлена».

Ей было нелегко слезать с того пьедестала, на который он ее поднял, но она не дала себе ни малейшей поблажки и немного гордилась этим. В душе она надеялась, что он одобрит ее честность и напишет хоть несколько слов, из которых будет ясно, как он несчастен и как ценит ее благородную прямоту. Но ответа не было. Ни возмущенного, в котором он мог излить всю бурю охвативших его чувств, ни грустного, ни прощающего ее слабость. Никакого. Она даже поволновалась: а вдруг этот безумец с разбитым сердцем пустился на какой-нибудь отчаянный шаг? Но месяца через полтора Нинель Журбалиева рассказала ей, что получила письмо от Сашки, который просит раздобыть целую кучу лекарственных препаратов (список и рецепты прилагались) и отправить ему наложенным платежом.

— Он просто сумасшедший, — сказала Нинель, — как можно посылать почтой в такую даль ампулы? Но ты знаешь Сашку — он просит об этом так, словно делает мне одолжение.

Марлена с горьким удовлетворением помогала подруге доставать и упаковывать лекарства. Но адрес на посылке она надписать отказалась.

А года два спустя, когда Марлена только что пришла с работы, зазвонил телефон. Знакомый голос спокойно сказал:

— Узнаешь? Это я, Саша. Приехал в отпуск. Хочу тебя повидать, если не возражаешь.

Она с некоторым волнением ответила:

— Конечно!

И услышала:

— Так мы скоро придем. Я ведь не один — с женой.

Жена Саши была маленькая, худенькая, выглядела девочкой. Впрочем, это было лишь первое и довольно обманчивое впечатление. Зная болезненную Сашкину честность, Марлена не сомневалась, что девочке известно все об их прежних отношениях, и думала, что та пришла сюда из ревнивого любопытства. Но девочка с удовольствием уплетала сардинки, ветчину, сыр и вообще все, что нашлось у Марлены в холодильнике, с уважением разглядывала стеллажи с книгами («У нас в поселковой библиотеке, наверно, меньше!»), удивилась, что Марлена путается в объяснении цинкографического процесса («У вас же отец иллюстрирует книги?» — «Отчим!» — машинально поправила Марлена. «Не вижу разницы, — твердо возразила девочка, — вы же с малых лет вместе с ним?») и очень толково поправила раза два Сашку, когда тот пропустил важные подробности, рассказывая о каких-то трудных медицинских случаях.

— Вы тоже врач? — спросила Марлена.

— Фельдшерица-акушерка.

— Я же писал тебе, как мы с Танечкой принимали первые роды в поселке? — вспомнил Сашка.

Марлена с интересом поглядела на обоих.

А Таня, намазав ломтик ветчины горчицей, улыбнулась и сказала:

— Вы знаете Сашу? Я уже в ту ночь понимала, что быть нам с ним мужем и женой. А он все еще думал, что любит вас…

Сашка благодушно прихлебывал чай и вовсе не казался смущенным.

— Вы, женщины, как-то лучше разбираетесь в таких делах. Лена даже в институте говорила мне, что я люблю не ее, а свою фантазию… или как-то в этом роде…

— Вот именно! — Марлена принужденно рассмеялась. Она действительно однажды сказала ему, что он любит не ее живую, а ее выдуманную. Но сказано это было для того, чтоб заставить его возражать. И он возражал очень бурно. — В общем, все к лучшему в этом лучшем из миров… Обидно только, что я так волновалась, когда писала тебе о распределении и о том, что меня оставили в Москве. Почему ты не ответил?

Ей теперь действительно было стыдно тех чувств, с которыми она ждала ответа. Сашка погрустнел.

— Ох, это целая история! Ведь мы с Танечкой к этому времени уже зарегистрировались. Специально ездили за шестьдесят километров на попутном грузовике в город…

— Это он пожелал! — мимоходом вставила Танечка.

— Да, чтоб не было сплетен, — мотнув головой, упрямо сказал Сашка. — Там, знаешь, мало женщин, и оттого… Ну, в общем, поехали регистрироваться. И я из города отправил тебе авиапочтой большое письмо обо всем… Даже заказным послал, для верности.

— Я не получила, — удивленно и медленно сказала Марлена, думая о том, с какими мыслями она читала бы это письмо.

— Знаю! — Саша отставил стакан и закурил. — То есть узнал гораздо позже. Там на аэродроме произошел пожар. Один пьяный мерзавец швырнул спичку в неположенном месте. Жертв, к счастью, не было, а самолет сгорел. И грузы. В том числе почтовый мешок. Потом уж нас по квитанциям извещали. А те, кто посылал не заказными, наверно, и до сих пор не знают…

— В общем, известили-то нас недели через три, — деловито объяснила Танечка, — и тут как раз пришло ваше письмо… о распределении. И знаете, — она мягко улыбнулась, — я сказала Сашке: «Значит, судьба. Пусть лучше думает, что она (вы то есть) первая отказалась». Женщине так приятнее, правда?