Чтение онлайн

Степняк зажег погасшую папиросу.

— Что тут непонятного? Плюньте на свой санаторий и переходите работать к нам в больницу. Диетсестрой. Я не обещаю, что работать будет легче, но зато Костя ваш в смысле школы выиграет. Наверно, ведь нынче хуже учится, чем в прошлом году?

— Ох, да, да! — доверчиво откликнулась Круглова. — Пока был в сельской школе, я и забот не знала. Приносил четверки и пятерки. А теперь и тройка — радость. Я сначала думала, что требования выше. Но вижу — нет, просто устает от этой езды на автобусе, от раннего вставания, да и уроки готовить некогда.

— Еще бы! — Степняк слушал с искренним сочувствием, он думал о Петушке и о том, насколько легче живется Петушку, чем Косте Круглову.

— Я и сама понимаю, что придется расставаться с санаторием, а все тяну: жаль… — с той же задумчивой доверчивостью продолжала Круглова. — Когда-то из-за Костика пошла в санаторий… ну, чтобы лучше кормить, чтобы на воздухе рос. А теперь, видите, нужно снова менять жизнь. И опять для Костика. Так всегда бывает, правда?

Она явно не ждала ответа. Просто думала вслух.

— Почему вам не хочется уходить из санатория?

Вопрос прозвучал излишне резко, и Степняк тотчас пожалел об этом. Женщина, видимо, одинокая. Может быть, в санатории работает человек, который ей дорог. Но Круглова спокойно ответила:

— Почему? Да, наверно, потому, что привыкла. И немножко страшно: как это все будет на новом месте? Ну вот, вы сказали «переходите в больницу». А жить где?

— Жить? — Степняк прищурился. — Если вы не очень требовательны, жилье найдется. Подите сюда!

Он все сидел на подоконнике, докуривая папиросу. Круглова с детским любопытством посмотрела на руки Степняка, словно ожидая, что он, как фокусник, вытряхнет из рукава квартиру.

— Глядите! — Степняк показал на двухэтажный дом во дворе; в первом этаже окон не было, широкие, двустворчатые двери, обитые жестью, занимали почти весь фасад. Сбоку притулилась еще одна узенькая дверка с навесом. — Видите, гараж? А наверху будет общежитие для сестер. Не очень роскошное, но канализация, вода, электричество и газ проведены. И отопление. Через неделю закончим внутреннюю отделку.

Он рассказывал с нескрываемой гордостью. Общежитие было его детищем. Целый месяц он добивался в райисполкоме разрешения на то, чтобы второй, жилой, этаж гаража превратить в общежитие.

— Как же — с мальчиком… в общежитии? — запинаясь, спросила Круглова. — Все-таки ему уже пятнадцать. И он и девушки будут стесняться.

— Там четыре комнаты, каждая по восемнадцать — двадцать метров. И есть еще одна, маленькая, метров девять. Рядом с кухней. Я хотел в ней нечто вроде столовой устроить для всех, — Степняк тщательно и долго гасил окурок. — Но, если вы согласитесь пойти к нам, отдам эту девятиметровую вам с сыном.

— Отдельная комната? — недоверчиво переспросила Круглова.

— Я же сказал — отдельная! — Степняк нетерпеливо двинул плечом. — Дверь выходит в коридор. Есть окно. Ну, конечно, над гаражом жить не очень сладко — наши грузовики ходят во всякое время суток. То за продуктами, то еще за чем-нибудь. Но привыкнуть можно. В Москве — это неплохое жилье. А главное — школа рядом. Решайте.

Круглова молча глядела в окно на здание гаража. Подъехала машина. Водитель затормозил, выпрыгнул из кабины, было слышно, как хлопнула дверца. Потом распахнулись обитые жестью двери, водитель сел обратно в кабину, снова хлопнул дверцей, и машина, громко урча, въехала в гараж.

— Вот, сами видите, — сказал Степняк. — Конечно, это не ваш санаторий. И бензина тут больше, чем кислорода. Так что думайте. Только недолго!

Круглова медленно отошла от окна.

— Все это так неожиданно, даже голова заболела… Разве можно сразу решить?

Взглянув на часы, Степняк подумал, что уже скоро полночь, Надя, конечно, вернулась и сердится. Вслух он сказал:

— А я всегда решаю сразу. Начнешь советоваться — голова не только заболит, а закружится. Сколько людей, столько мнений.

Круглова опять принялась свертывать и развертывать платочек. Очевидно, это успокаивало ее. Молчание затягивалось.

— Ну вот что, — предложил Степняк, — мне пора идти, а вы оставайтесь тут, в кабинете. Можете взять сюда свое пальто. В шкафу есть подушка и одеяло. Прилягте и поспите. Я скажу, чтобы в четыре тридцать вас разбудили. А как вы доберетесь до вокзала?

— Доберусь.

— Только обещайте мне не заходить в палату.

Она кивнула:

— Обещаю.

— И уходя, оставьте на столе записочку: «Согласна». Или: «Да». Условились?

Она все еще молчала, склонив голову набок.

Илья Васильевич потоптался у двери; как всегда, если ему чего-нибудь хотелось, он не умел этого скрыть.

Круглова снова подошла к окну.

— А действительно через неделю будет готово? Нет, раньше чем через две недели меня не отпустят, — тихо сказала она. — Вдруг снимусь с места, порушу все, а въезжать некуда…

Степняк просиял:

— Значит, по рукам? — Он быстро пересек комнату и встал рядом с нею у окна. — Люблю решительных людей. А насчет комнаты — мое слово твердое. Можете у Машеньки спросить.

Она серьезно пожала протянутую руку и вдруг рассмеялась своим легким, рассыпчатым смехом:

— До чего удивительно! Час назад вы меня разорвать готовы были… «Считайте себя уволенной!» А теперь и правда сможете уволить.

— Нет, — сказал Степняк, — теперь не уволю.

Львовский пришел в партком, чтобы заплатить членские взносы, и застал там плачущую Юлию Даниловну. Она сидела на своем обычном месте за столом, откинувшись на спинку стула, и слезы, как дождевые капли, сползали из-под ее опущенных век.

Эти безмолвные слезы и лицо, словно пропитанное горечью, были совершенно несовместимы с привычной, ровной сдержанностью Лозняковой.

Она, видимо, не слышала шагов Львовского по коридору, не заметила, как открылась слабо притворенная дверь. Она, наверно, даже забыла, что сидит в парткоме, куда каждый может зайти.

Первым движением Львовского было закрыть дверь, Так — легче всего. И для нее, и для него самого. «Ничего не видел, ничего не знаю…» Но Львовский не любил легких путей. Поэтому он пересилил себя и остался стоять в дверях, ожидая, когда Юлия Даниловна шевельнется, поднимет глаза, почувствует его присутствие. Но она продолжала сидеть неподвижно, и Львовский, нарочито громко хлопнув дверью, вошел в комнату.