Чтение онлайн

Хлопает дверь спустившегося сверху лифта. Ага, это Синяева, та самая, насчет которой звонили. Высокая, важная старуха. Голова совсем седая, а лицо гладкое. Говорят, ей семьдесят пять лет. Ужас какой! Кому нужен человек в семьдесят пять лет?

К старухе бросается уже очень немолодой и тоже седой человек, — это, кажется, ее старший сын, — он несколько раз целует мать и сияет, будто невесть какой подарок получил. Чудак человек, — ну подлечили ее тут, а все равно возраст такой, что уж только о смерти думать… Смотрите-ка, сама Лознякова провожает старуху! Ишь ты какой почет! Остановились, разговаривают. Теперь сын пошел к скамейке, на которой сидел, за свертком. Интересно, что у него такое? Старуха уже одета, даже в пальто, непохоже, что это ее вещи. Синяев возвращается, неловко срывает бумагу, — батюшки, да это букет сирени! И какой огромный! Где он только раздобыл сирень тридцатого апреля? Наверное, привозная, с юга. Бешеные деньги надо иметь, чтоб покупать старухе матери такие букеты!

Рая от любопытства совсем высунулась из окошечка. Теперь она уже не только видит, но и слышит все происходящее. А происходит нечто странное… Сын Синяевой комкает бумагу, в которую была завернута эта сочная, темно-лиловая, словно бархатная, сирень, и подает всю охапку Лозняковой.

— Что вы! Что вы! — пугается та и даже делает шаг назад.

Но Синяевы настаивают, наступают, старуха вся покраснела от волнения. Слышно, как она громко, ясно говорит:

— Не обижайте нас, Юлия Даниловна, в цветах корысти нет, одна красота и уважение. Вас весь район уважает за ваше сердце. Будьте такая любезная, примите цветочки!

Теперь и Юлия Даниловна покраснела, руки у нее беспомощно опущены, лицо запрокинуто — старуха Синяева на голову выше Лозняковой.

— Да не могу же я, не могу! — растерянно повторяет она, но, видя, как мрачнеет старуха, протягивает руки. — Хорошо, дайте мне веточку, а остальное везите домой, уберете праздничный стол.

— Это почему же — веточку можно, а пять веток нельзя? — победоносно смеется Синяева. — Я, Юлия Даниловна, может, весь месяц об этой сирени для вас мечтала, а вы мне такую радость убиваете!

Она насильно всовывает качающиеся, тяжелые грозди цветов в маленькие руки Юлии Даниловны и широким движением обнимает Лознякову вместе с сиренью. Вокруг них собралось уже несколько любопытных. Люди одобрительно улыбаются, кто-то прочувствованно говорит:

— Для вас, товарищ Лознякова, целого цветочного магазина мало — такой вы есть человек и доктор!

— Да перестаньте же, товарищи! — умоляюще просит Юлия Даниловна, пряча сконфуженное лицо в махровых гроздьях.

На столе Раечки заливается телефон, но она ничего не слышит. Такое зрелище! Прямо как артистку чествуют! Она боится упустить малейшую подробность и вдруг замечает еще одну пару глаз, с жадностью наблюдающих за всем происходящим. В отличие от лазоревых глаз Раечки, эта, вторая пара глаз, чернущая-пречернущая: девчонка в красивом шарфике, которую давеча разглядела Рая среди скопившихся в вестибюле людей, не только вскочила со скамейки, но даже на цыпочки приподнялась и, вытянув шею, смотрит, смотрит, как завороженная, на Юлию Даниловну. Она выглядит растерянной и взволнованной не менее, чем сама Лознякова, но к этому примешивается еще что-то, чего Раечка понять не может. Изумление? Нет, это не изумление. Сочувствие, радость? Да, в этом «чем-то» есть и радость, и восхищение, и — странным образом — пристыженность.

Пока Рая недоуменно разглядывает девчонку с шарфиком, Синяевы успевают окончательно проститься с Юлией Даниловной. Двойная, с тамбуром, входная дверь гулко хлопает за ними. А Лознякова, отвечая на вопросы окруживших ее людей и держа обеими руками охапку цветов, идет обратно к лифту. И тут она замечает девчонку с шарфиком. Бог мой, да у них же совершенно одинаковые туфли! Вот, значит, на ком их видела Рая… Но раздумывать о туфлях некогда, потому что лицо Лозняковой становится испуганным, и она делает несколько быстрых шагов навстречу широко раскрытым чернущим глазам.

— Кирюша, ты?! Что случилось?!

А девчонка уже сама бежит к Юлии Даниловне:

— Ничего, ничего! — звонко говорит она, и глаза ее сияют, как два маленьких прожектора. — Я дядю Матю жду, он позвал меня свою коллекцию смотреть… И вдруг вы… тетя Юля!

Раечка ясно слышит, как странно, словно не веря себе, переспрашивает Лознякова:

— Кирюша, как ты сказала?

— Тетя Юля! Тетя Юля! — настойчиво, громко повторяет девчонка с шарфиком и смотрит на Юлию Даниловну так, будто ждет ответа.

А Юлия Даниловна почему-то жмурится, и бархатная, густая сирень сыплется на пол из ее разжавшихся рук.

Больше Раечке ничего не удается увидеть — сутуловатая спина Львовского, появившегося неведомо откуда, заслоняет от нее и Лознякову, и сирень, и девчонку с шарфиком.

Через три минуты Кира с веткой сирени, которую сунула ей Юлия Даниловна, уже бежит по улице за широко шагающим Львовским. Она страшно возбуждена и тараторит без умолку:

— Дядя Матя, если б вы видели, если б вы видели! Такая высокая, красивая старуха, и ее сын, совершенно седой, и этот куст сирени… А Юлия Дани… а тетя Юля даже отшатнулась, но все кругом улыбаются и кричат: «Да для вас цветочного магазина мало, такая вы хорошая…» Дядя Матя, это замечательно, правда?

— Главное — заслуженно! — отвечает Львовский. Затем Кира видит, как он делает знак высокому мальчишке, поджидающему их у ворот больницы. — Здравствуй, Костя! Давно ждешь?

— Да нет, ничего, — отвечает мальчишка.

— Ну, знакомьтесь, — говорит Матвей Анисимович, — это моя старая приятельница Кира, а это мой новый приятель Костя… Я уж решил вам обоим сразу показать коллекцию.

В другой раз Кира, может быть, и закипела бы от ревнивой обиды: она так давно умоляла дядю Матю показать ей эту необыкновенную коллекцию, а тут вдруг какой-то чужой мальчишка, и дядя Матя сам говорит, что это его новый знакомый… За что же такая честь? Впрочем, сегодня настолько счастливый день, что Кире не хочется ни обижаться, ни ревновать. Сегодня все вокруг улыбается — и щедрое солнце, и промытая до блеска синева неба, и даже дома, а завтра Первое мая, и папа, наверно, возьмет Киру с собой на Красную площадь, и главное, главное — у нее есть тетя Юля, замечательная, удивительная тетя Юля с таким добрым сердцем, что за это сердце ее уважает целый район и в знак уважения люди приносят ей цветы и радуются, если она только посмотрит на них, а ведь она ее, Кирина, тетя Юля…

Кира прикрывает глаза и останавливается, пораженная этой мыслью, и втягивает легкий аромат, льющийся от ветки сирени, которую ей сунула тетя Юля.

— Так и под машину попасть недолго, — слышит она сердитый голос дяди Мати и чувствует, что он с силой тянет ее за рукав.

Оказывается, она остановилась посреди мостовой.

— Я задумалась… — тихо говорит Кира.

— Задумывайся, пожалуйста, на тротуаре! — дядя Матя действительно сердится. — Может быть, ты не хочешь сегодня смотреть коллекцию?

— Как это — не хочу?!

Столько ждала, столько слышала… Когда она еще была маленькая, папа однажды сказал: «Святая коллекция!» Она, помнится, очень удивилась: папа — коммунист, ни в каких богов не верит, и вдруг «святая»! Но папа объяснил: «Святая — в смысле святыня. Мы же говорим: „Красное знамя — наша святыня!“» И она даже тогда поняла: святыня — это то, что очень чтут и берегут. И еще папа говорил, что никогда не слышал о второй такой же коллекции. Редчайшая, может быть единственная в мире…

Немногие знали о ее существовании. Еще меньше людей видели это собрание тусклых осколков металла, извлеченных руками Матвея Анисимовича из живых кровоточащих, страдающих человеческих тел.

Коллекция фронтового хирурга… Скоро двадцать лет, как Львовский начал собирать ее. Нет, правильнее сказать так: на днях минет пятнадцать лет с того часа, когда в этой коллекции появился последний экспонат. И, вопреки обычным чувствам коллекционера, Львовский страстно желал, чтоб никогда, нигде и ничто не могло быть добавлено к его собранию.