Чтение онлайн

— Оставил, оставил, — Валентина Кирилловна с удовольствием отвечала Косте. — Ты, я вижу, просто молодец, все знаешь.

— Ну что там, обычное дело, — с нарочитой скромностью отмахнулся он и метнул быстрый взгляд на Киру: оценила ли? — Еще зарегистрировать надо. На почте. Хотите, я схожу зарегистрирую?

— И я могу сходить, — вдруг вызвалась Кира.

— Ладно, сходите оба, — сказал Львовский. — Так будем смотреть коллекцию или, может быть, настроение пропало?

Настроение пропало у него, но об этом не догадалась даже Кира.

— Как можно, дядя Матя! — обиженно сказала она.

— Правильно, нельзя, — отвечая больше себе, чем ей, согласился Львовский. — Ну, тогда иди-ка сюда, Костя, поможешь мне снять с буфета ящик. Я встану на стул, а ты принимай. Только имей в виду — он очень тяжелый.

— Я помогу, — вскочила Кира.

— Сам справлюсь, — буркнул Костя.

— Не задавайся, ты еще не Юрий Власов! — Кира насмешливо передернула плечами.

Валентина Кирилловна с грустной нежностью смотрела на ребят. И у них с Матвейкой могли бы быть такие, даже постарше… Матвея постоянно тянет к детям, он всегда находит с ними правильный тон. До чего же обделила его жизнь! Чистая, светлая душа, ни одного сомнительного поступка, ни одного дурного помысла — и как мало радостей! О себе Валентина Кирилловна не думала, это была запретная зона. Но Матвейка, Матвейка…

Девочка и мальчик вместе приняли тяжелый, потемневший за годы деревянный ящик и, стараясь не показать, как он тяжел, потащили к тахте.

— Сюда, что ли? — натужно спросил Костя.

— Ставьте на обеденный стол, — посоветовал Львовский, спрыгивая со стула. — Удобнее будет смотреть.

Ящик был заперт маленьким висячим замком. Львовский достал из письменного стола ключ, торжественно повернул его в замочке. Валентина Кирилловна знала, что будет дальше: сейчас откинется крышка, и дети увидят эти пятиэтажные аккуратные деревянные ячейки, выстланные ватой. В каждой ячейке осколок, завернутый в мягкую маслянистую бумагу. Ячейки пронумерованы. На внутренней стороне крышки, в специальном холщовом кармане, толстая тетрадь. В ней, под номерами, повторяющими номера ячеек, скупые записи, сделанные Матвеем. Фамилия, имя человека, из тела которого осколок извлечен, название пункта, где стоял госпиталь, дата, И еще графа — примечания. В примечаниях — самое главное, по мнению Валентины Кирилловны: жив, погиб, судьба неизвестна. А если жив, то где находится сейчас, что делает…

Валентина Кирилловна лежит тихо, прикрыв глаза. Она очень устала сегодня. Но это радостная усталость. Все-таки удивительный человек Матвейка! И как долго живет в человеке мальчишество… Разве не мальчишество — это стремление во что бы то ни стало сделать сюрприз, удивить и потом еще притворяться, что ничего не знает! Но сегодня он даже несколько переиграл. Еще бы немного — и вся радость от подарка пропала! Чудак Матвей, честное слово, чудак!

— …Вот этот осколочек, Кирюша, — слышит она вдруг надтреснутый утомленный голос Матвея Анисимовича, — отдал мне твой отец. Это было под Вязьмой. Сергей Митрофанович только-только прибыл к нам…

Чернущие глаза Киры не мигая смотрят в лицо дяди Мати. Губы полуоткрыты, поблескивает полоска мелких, ровных зубов. У этой девочки богатое воображение, она не только слушает, она видит то, что ей рассказывают! Интересная девочка, впечатлительная и, наверно, опрометчивая. А мальчик — на перепутье, Матвей кое-что рассказывал. Это он хорошо придумал — познакомить их. Если они подружатся, обоим будет лучше…

— А маму мою вы никогда не видели? — вдруг спрашивает Кира.

— Нет, никогда, — быстро отвечает Львовский.

— Странно… — Кира задумчиво смотрит куда-то вдаль. — Всю войну работали с папой, а маму так и не знали.

— Ничего странного, — вмешивается Валентина Кирилловна. — Вот мы с Матвеем даже друг о друге ничего не знали до самого конца войны. Война — время страшных разлук…

— Да, — кивает Кира, — да… я понимаю.

Она вдруг вскакивает и бежит к двери.

— Кира, куда ты? — удивленно спрашивает Львовский.

— Сейчас, сейчас, одну секундочку, дядя Матя… Только ничего не рассказывайте!

Она выбегает в коридор и действительно через секунду возвращается. В руках у нее ветка сирени.

— От тети Юли, — застенчиво говорит Кира и протягивает сирень Валентине Кирилловне.

Та молча смотрит на чистую, тяжелую, бархатистую кисть, Потом лицо ее снова освещается робкой и нежной улыбкой.

— Какой у меня сегодня удивительный день! Только надо сразу же поставить ее в воду. Матюша, будь добрый… — А когда он выходит из комнаты, тихо добавляет: — Кира, знаешь, ты сейчас чем-то похожа на тетю Юлю. И это делает тебе честь.

Праздники у всех прошли по-разному.

Рыбаш и Марлена первого дежурили — так вышло по графику. И с улыбкой вспоминали свое предпраздничное дежурство в новогоднюю ночь. На этот раз все шло гладко. Марлена, наученная новогодним опытом, без намеков и напоминаний произвела конфискацию горячительных напитков (конечно, и теперь нашлись среди ее язвенников, печеночников и гипертоников такие, которые считали, что не «отметить» праздник нельзя); Рыбаш вместе с Григорьяном оперировал тех, кого доставила скорая помощь, но ни сложных, ни трагических случаев не было. Григорьян дежурил в приемном отделении, Рыбаш был старшим по хирургической бригаде. Со своей обычной страстной жестикуляцией Григорьян успел рассказать, что теперь самые трудные операции во второй хирургии легли на плечи Гонтаря, что Наумчик молодец, справляется, но осунулся, плохо выглядит и недавно даже пожаловался на усталость. А Окунь, который по-прежнему оставляет себе только аппендициты, прочел по этому поводу Наумчику целую лекцию: в его возрасте, дескать, он, Окунь, даже слова «усталость» не знал.

— Конечно, нэ знал, — насмешливо сверкая глазами, объяснил Григорьян, — поскольку очэнь сэбя любит, утомляться всю жизнь избэгает!

— Ну-ну, Арутюнчик, — остановил своего помощника Рыбаш, — не надо злословить. Вы же мужчина!

— Я нэ злословлю, я критикую.

Часов в шесть вечера в больницу неожиданно пришел Львовский. У него был озабоченный вид. Даже Рыбаш, не отличавшийся особой чуткостью, подумал, что Матвей Анисимович чем-то сильно встревожен.

— Случилось что-нибудь?

— Нет, так, пошел пройтись по улицам и заглянул…

Рыбаш сочувственно подумал: «Плохо же у тебя, брат, дома, если в такой день притопал в больницу», — и, не зная, что сказать, протянул Матвею Анисимовичу свою надорванную с угла пачку «Беломора». Спасительная штука папироса! Оба покурили вместе, и Рыбашу показалось, что у Львовского на душе полегчало. Во всяком случае, тот с некоторым оживлением рассказал о военном параде на Красной площади.

— Знаете, Андрей Захарович, ненавижу все, что относится к войне. Ничего не забыл, ничего не простил. Но сегодня, когда смотрел нашу технику, восхищался.

— У вас что, пропуск был? — удивился Рыбаш.

— Какой пропуск! По телевизору.

— А говорят, по телевизору даже лучше: ничего не пропустишь, сидишь в теплой комнате, ноги не устают…

— Да! — Львовский опять помрачнел и вдруг, без всякого перехода, спросил: — Слушайте, Андрей Захарович, вы не богаты?

— Богат? Чем?

— Деньгами, конечно.

— Рублей тридцать при себе есть. Хватит?

Львовский вздохнул:

— Нет, голубчик, мне много надо. Хорошо бы тысячу, ну, на крайний случай — восемьсот.