Чтение онлайн

Евдокия знает, что не вина в том невестки, не-е-ет! Это сын Петро пришёл с японской войны раненым. Лечили в военных госпиталях, а долечивала уже сама мать сначала в Дубовке, а уж потом и здесь – на хуторе. Вот тогда и поняла, что от прежнего сына-мужчины осталась лишь оболочка. Вроде всё при нём, а… Не помогли Пете отвары-примочки, травы, молитвы…

Тайком, чтобы не знал сын, свекровь не один раз говорила снохе:

– Во-о-он, сколько хороших, крепких мужиков в округе. Не дай в себе сгнить бабе нерожалой. Роди от кого ни то… Я бы и подсказала мужика, надоумила бы тебя, как и что…

– Грешно это, мама, – всегда отвечала Алёна, и смотрела на свекровь отрешённо, как на постороннего, чужого человека. Нехорошо смотрела, недобро.

– Да какой же это грех?! – в отчаянии шипела Евдокия. – Это благодать Господня, когда ребятёнок в тебе зародится, зашевелится. Это ж… это ж… Года-то твои бегут, окаянные. Ещё немного, и всё, шабаш! И захочешь, да не сможешь. Бабий век короткий. Не теряй время, дурёха!

– А как я Пете в глаза глядеть буду? С какими чувствами в собственной душе буду вынашивать чужое дитё? Грешно это.

– Ты сначала роди, а потом в душе ковыряйся. Тьфу! – злилась старуха, и на какое-то время оставляла сноху в покое.

Потом, правда, начинала заново. И всякий раз Алёна смотрела на неё как-то недобро, не хорошо смотрела. Поняла тогда Евдокия, что не быть ей бабушкой. Ни-ког-да не быть! Сноха больно праведная. Только, что проку с той праведности? О детях, о своём будущем думать стоит, а не в грехах каятся, тем более, если это и не грех вовсе зачать ребёнка. Когда дитя рождается – это ж праздник! Это ж благодать Господня снизошла на землю в виде дитяти! А уж в любви он зачался, или в грехе тяжком – какая разница. Душа-то его безгрешна.

Правда, не всё так мрачно с ребятишками у сына с невесткой. Видно, они сами тоже испереживались, искали выход. Нашли.

Петя подходил как-то на той неделе к матери, говорил, что решили они с Алёнкой после Троицы съездить в приют для малюток, что в самом Смоленске. Поглядеть, мол, что там да как. Благословила Евдокия сына. Пусть так будет. Всё ж таки, богоугодное дело собрались совершить.

Ну, да Бог с ними: и с невесткой с сыном, со внуками. Как-нибудь жили бы и дальше. Да только стали доходить слухи до Варькиного поля, что в Санкт-Петербурге смутой взялась столица, взбунтовался народ. А потом это же буйство докатилось и до Смоленска, до уезда. Молили Бога, чтобы только без крови людской. Лад с ней, с землицей собственной, с хуторком на Варькином поле у озерца. Да лад со всем. Только бы не озверел народ, людьми чтоб остался. Ценнее жизни человеческой нет ничего, старуха это твёрдо знает.

Третьего дня как чувствовала, взяла икону Божьей Матери, трижды обошла хозяйство, просила Всевышнего уберечь семью от напастей, от злых людей. Не уберёг… То ли не ту молитву читала, то ли её грехи тяжкие не уподобили Господа Бога ниспослать милость Господнюю? Кто его знает.

И вот сейчас…

Старуха очистила в землянке угол от пыли, снова водрузила икону на прежнее место, где она висела с момента появления семьи Храмовых на Варькином поле, поправила, а затем и зажгла лампадку, встала на колени, принялась молиться.

Надо было ещё после молитвы поковыряться, полазить на пожарище: может, чего и осталось? Посуда, ещё чего? Сразу не решилась: зола горячая, да и угли ещё не остыли, не погасли. Главное, пусть пройдёт немножко времени, чтобы душа поостыла, пообвыкла чтоб… Вот и молилась бабушка Евдокия, отбивала поклоны Господу Богу, просила помочь выстоять в лихолетье, сохранить жизни родным и близким людям и самой набраться сил душевных и телесных.

Старуха наклонилась в очередном поклоне, когда услышала сквозь открытую дверь в погребе выстрелы. Да не один. И топот копыт услышала. Может, сынок убегает? Вырвался от недобрых людей да к дому поспешает, укрыться чтоб?

Евдокия выбралась на поверхность, скоренько побежала вокруг озерца: там дорога в Дубовку, оттуда выстрелы и топот.

Она успела увидеть, как конь взвился на дыбы, обрушился на младшего конюха из барской конюшни Ивана Кузьмина. Знала хорошо старуха этого человека, семью его хорошо знала. Завистливые людишки и лодыри. Услышала предсмертное ржание коня и крик мужчины предсмертный услышала тоже. Жу-у-утко…

Чуть в стороне заметила лежащего на земле ещё одного человека, стоящую над ним женщину.

Побежала туда… Узнала… Ужаснулась видом молодой барыни. Спросила лишь:

– Когда?

Впрочем, догадалась и без ответа, что недавно: свежие раны.

– Кто?

Та снова не ответила, только кивнула головой в сторону коня и конюха.

– Господь покарал нечестивца.

Старуха сейчас поняла, что произошло в Дубовке, и перестала удивляться появлению толпы мужиков утром у них на хуторе. Она уже вообще перестала удивляться. Значит, без Храмовых смуты не делаются. Обязательно они должны пройти, коснуться, пронзить своим жалом тела и души их.

И снова голосить, убиваться не стала. Взяла за плечи девчонку, помогла подняться, отвела к озерцу, к молодым дубкам, где сохранилась когда-то сделанная специально для отдыха молодой барыне Варе беседка. Петя беседку ту рушить не стал, а починил, подправил, крышу перекрыл, траву-мураву вокруг выкосил, камыш повыдернул – вид на озеро сделал. Мостки смастерил, чтобы в воду по настилу… Иногда, в редкие минуты отдыха, или на какой святой праздник они всей семьёй приходили сюда, просто сидели, говорили, строили планы. Радовались, что и Храмовы могут себе позволить любоваться красотой русской природы как баре Аверины. Выстрадали такое право, заработали. А то сами баловались и гостей чаем потчевали в летние вечера.

Но сегодня не до любования, не до чаёв: надо действовать.

Бабушка усадила барыню, прижала к себе, тихонько гладила спину, шептала:

– Не придумали ещё люди снадобий, которые излечивают души людские от человеческой жестокости. А вот Господь Бог придумал лекарство. Время это, девонька, время! Оно лечит. Вот и ты поплачь, поплачь. Облегчи душеньку свою. А телом твоим займусь я. С Божьей помощью. Даст Бог, затянутся раны твои, девонька, затянутся. И на теле, и в душе не так жечь станут. Душа не очерствеет, нет, она чуть-чуть по-другому смотреть на жизнь будет. Дай только время.

– Маму, Геннадия Ивановича, старого учителя – Фёдора Ивановича – казнили, повесили на дубе, – промолвила Варя будничным голосом, как об обыденном. – Алексей сказал, что и ваших тоже. Он видел, был там, на школьном дворе. Пощадили Марту Орестовну и внучку учителя – Наденьку. А Серёжку… саблей… голову… в омут…

И опять Евдокия не заголосила, лишь сильнее прижала к себе Варю, да движения рук её стали резче, с подёргиванием. И дыхание стало сбиваться. Вроде воздух на поле чист и свеж, а вот, поди ж ты… не хватает. Выходит, не минула смута и её семью, прокатилась страшным, кровавым катком. Ну, что ж… она – женщина сильная. Вот, у неё уже появилась молодая барыня: есть о ком заботиться. Появилась новая цель в жизни. Значит, стоит жить и дальше. Если бы не девчонка эта, то самой можно было бы и помирать. Хотя ей неведомо, пока она не знает, как распорядится собой неожиданная гостья в дальнейшем, как поведет себя взбунтовавший народ по отношение к ней и к девчонке. Но надеется на хорошее.