Чтение онлайн

Однако быть безвольной частичкой этого трагического человеческого спектакля она тоже не хотела, не желала быть простым статистом. Она желала играть! И если уж не главные роли, то собственную, личную роль, предначертанной ей Господом Богом, предназначенной судьбой, она сыграет великолепно. Играть – значит жить! И она будет бороться за жизнь! Всеми доступными ей средствами будет цепляться за неё! Каким бы ни было её лицо, как бы ни было больно! Она будет жить! Как не жить, если тебе всего лишь шестнадцать лет?! И ты ничего, по сути, в этой же жизни ещё не видела. Богом дана жизнь и её надо прожить.

Тело ротмистра Аверина еле просматривалось из беседки. Зато труп Мальчика вырисовывался огромной глыбой в сумерках.

Где-то там под мёртвым конём лежит раздавленный тушей животного насильник и тиран Иван Кузьмин. «Жил не по-человечески, и погиб не по-людски», – мелькнуло в сознании девушки выражение, брошенное вскользь бабушкой Евдокией. Так оно и есть. Не человек это, не-че-ло-век! Она уже не злилась и не обижалась на мужчину, причинившего ей страшные боли, сделавшего её сиротой и уродиной, убившего двух братьев, казнившего мать. Она его просто презирала. В её понятии – презренные – не достойны таких человеческих чувств, как злость и обида или та же месть. Они не достойны ничего человеческого, в том числе и чувств, так как сами давно потеряли моральный облик человека. А может, они и не имели его от рождения? Родились такими? Лишь внешний вид у них схож с внешним видом людей. Но сами они по своей сути являются особями неопределённого рода-племени, очень и очень далёких во всех отношениях от существ мыслящих? У них не разум руководит действием, ведёт по жизни, а животные инстинкты: есть, совокупляться, спать… У таких особей нет души в отличие от нормальных людей. Они бездушны… Вот поэтому и достойны презрения.

Варя сидела на скамейке, то и дело поёживалась от вечерней прохлады.

Было желание подойти к брату, ещё и ещё раз взглянуть в родное лицо. Но удержалась. Не из-за боязни мёртвого тела, не из-за страха, нет. Она уже не боялась мертвецов. Однажды почувствовав касание собственной смерти, приобрела опыт общения с нею, не только своей, но и чужой. Она перестала бояться чужой смерти. Поставила в душе невидимый никому заслон, перегородку, психологический барьер между ней – Варварой Авериной и всем остальным миром. Просто она не желала больше истязать себя, рвать и терзать и без того израненную душу. Тем паче – заходиться в истерике. Зачем? Девушка становилась практичной до цинизма. Она опять и опять возвращалась к подспудно возникшему способу её, молоденькой девчонки, выживания в этих страшных условиях. Осознавала, что поступает в некоторой степени аморально, но другого способа сохранить себя, устоять – не видела. Это было как защитная реакция организма на жестокую действительность. С этого дня следует себя ограничивать в самоистязании. Воскресить родных ей людей она не сможет, да и никто не сможет. Так к чему лишний раз страдать? Достаточно того, что память её сохранит в себе образы мамы, Серёжки, Алёши. Она будет их помнить, помнить вечно, столько времени, сколько ей самой отмерил Господь на этой грешной земле. Будет молиться за упокой их душ.

В беседку доносило ароматы разнотравья с полей, прорывались из леса терпкие запахи хвои, тянуло ночной сыростью с озерца. К боли добавилась прохлада: начинало знобить от холода.

Вернулась бабушка ближе к ночи. Уставшая.

– Пойдём, пойдём, дочка, – взяла Варю под руку, направилась к погребу. – Там сейчас устроимся, поговорим маленько, да и отдохнём. Нам ещё из погребка жильё делать надо. Но это потом. А сейчас спать, золотце моё, спа-а-ать.

Оставила девушку в углу землянки, под иконой, подожгла лучину от лампадки, вставила в выкованный дубовским кузнецом Семёном Квашнёй держатель-светец, а сама побежала к стожку с прошлогодним сеном, который стоял на отшибе и чудом уцелел во время пожара. Надёргала охапку сена, отнесла в землянку. Принялась под свет лучины убирать с нар, которые были приспособлены для хранения продуктов, разные узелки, кувшины, короба, расставлять их на земляном полу.

– Вот, сейчас сделаем удобную лежанку на ночь, – говорила между делом старая женщина. – Одной охапки будет мало: надо ещё принесть.

– И я, и я с вами, бабушка, – Варя направилась вслед за старушкой.

– Оставайся: какой из тебя работник сейчас? – скептически заметила Евдокия, но отговаривать не стала.

Вдвоём подошли к стожку, девушка встала наравне с хозяйкой дёргать сено, складывать в кучу у ног.

– Поостереглась бы, дева. Небось, трудно-то с непривычки барскими изнеженными ручками сено таскать?

Спросила просто так, без задней мысли, чтобы только говорить о чём-нибудь, но такой реакции от Вари не ожидала.

– Вы… вы… – девушка подскочила к старушке. Единственный глаз зло мерцал в темноте, обожженное и израненное лицо ещё больше перекосилось, дышало гневом.

– Слышите! Никогда! Никогда не укоряйте меня моим прошлым! Ни-ког-да! Я не позволю! А не то… а не то… я за себя не отвечаю! Не посмотрю… это… Я… я… всё смогу! Я – сильная! А не хотите, чтобы я с вами была, так и быть: уйду! Вот сейчас уйду! Не пропаду и без вас, вот увидите – не пропаду! Только скажите… И в ночь… вот сейчас.

К удивлению Варвары, бабушка повела себя совершенно неожиданно, не так, как должна была повести в представлении девушки. Она заулыбалась вдруг, промолвила с такой убеждённостью, с такой уверенностью и, одновременно, лаской в голосе, что злость у Вареньки мгновенно сменилась уродливой гримасой, которая в данную минуту изобразила улыбку на обезображенном лице, первую улыбку на исходе самого страшного дня в её жизни.

– Будешь жить, дева, будешь! Вот теперь я твёрдо знаю, уверена, что всё у тебя получится. Ты – сильная, это точно! Стержень у тебя есть – это главное. Со стержнем внутри ты всё превозможешь, любую беду-горе одолеешь. И мне при тебе легче будет. Всегда легко при человеке, который в себя верит, воз на себе тащит. Гнётся, скрипит, спотыкается, а то и падает. Однако ж снова поднимается с колен, матерится по чём зря, но тащит. Вот как.

Бабушка на мгновение обняла, сильно, с чувством прижала к себе Варвару.

– Чувствую, что никуда нам друг без дружки отныне, дочка, ни-ку-да! Так и будем вдвоём, даст Бог.

Этот спонтанный разговор в ночи с непреднамеренными откровениями друг перед другом – старухи пред девчонкой и молоденькой девочки перед умудрённой жизнью бабкой Евдокией – сблизил их родственные души. Породнил не только переживаниями, обоюдными жертвами и личными трагедиями июньского дня 1918 года, но и твёрдой верой в себя, в будущее, в любви к жизни.

– Завтра с утра сюда придут люди, – шептала в темноте старуха, когда улеглись спать в землянке.

Варя приподнялась на нарах, спросила тревожно:

– Зачем здесь люди, бабушка? Что им надо?

– Не бойся, дева. Не все люди – звери. Слава Богу, остались и хорошие, добрые среди них. Похоронить надо брата твоего. Неужто нам с тобой могилку капать? Обмоем по утру тело, увезём на кладбище в Дубовку. И за насильником твоим прибегут: я сказала его жёнке, что и как… Что Ваньку конь убил, раздавил насмерть. Своими глазами видела. Погиб не по-человечески. Это как знамение Божье, как кара Господня. Солдатик ещё лежит убитый на полдороги. Тоже похоронить надо, чего уж там. Чай, христьянин, как-никак. Вот как оно… А ты спи, дочка, спи.

– А если опять на меня накинутся да убьют, как маму? Я жить хочу. Да и ваших, бабушка, тоже не пощадили. Значит, и за вас могут взяться, решат вдруг и вас казнить? Законы-то деревенским сейчас не писаны: творят, что хотят.

– Нет, не бойся, – уверенно ответила Евдокия. – Дурь, наваждение у людей прошли. Кровушкой людской насытились, земельку родную ею окропили, сейчас снова за ум взялись. Я это видела в деревне, когда ходила. Под Бога возвращаться стал народишко-то. Особо рьяных убивцев уже нет в живых. Спасибо, барин молодой помог избавиться от нечестивцев. Правда, припозднился чуток, ему бы с утречка здесь быть. А ещё лучше – с товарищами чтоб… Все эти бунтари силы боятся. Буянят, зверствуют, пока чуют безнаказанность, слабость противника. Вот как. А как только поперёд их пути становится сила со справедливостью, с Божьим словом – враз задки дают. Допрыгались… Завтра тоже хоронить будут. Взбаламутили народ и сами жизнями своими за этот грех тяжкий расплатились. Так оно всегда – грех не остаётся без наказания, без кары Господней. Жили бы себе, жизни радовались, хлебушко выращивали, детишек растили, жёнок ублажали, родителей тешили. Так нет, от добра добро искать стали. Вот и нашли смертушку свою: нашли то, что искали. А на остальных деревенских? Как замутились у них мозги, прости, Господи, у остальных-то. Как замстило им. Слава Богу, прозревать начали, в людей превращаются. Я глаза людские видела, заглядывала в них: вера во Христа там проглядывать начала, очи свои бессовестные отводить в сторону стали. Значит, крови больше не будет. Только я тебе вот что скажу: тяжкий грех совершился в Дубовке. Такой тяжкий, что Всевышний никогда не простит его людям и самой деревеньке. Накажет, обязательно накажет. Божья кара витает над этим местом, над головами жителей. Я это чувствую. Спи, дочурка, спи. А тебе ещё жить да жить.

Это была первая ночь не только вне родительского дома, но и первой в новом статусе осиротевшей, бездомной уродливой девчонки. По иронии судьбы эта ночь была на Варькином поле. Поле, которое назвали в её честь давно-давно. Как чувствовали, как знали, будто само Провидение управляло Авериными в то далёкое время, когда они сначала привезли, показали ребёнку-несмышлёнышу, а потом давали имя Варвары этому месту. И вот этот клочок земли приютил бывшую маленькую барыню – когда-то властителя и повелителя, хозяйку этого крохотного уголка русской земли на карте великой России. А сейчас она здесь на правах бездомной сироты, отщепенца не по своей воле, а по прихоти толпы, опьянённой запахом крови, лёгкой добычи, жадности и зависти. И огромной, непростительной людской глупости. Ибо глупости, которые влекут за собой кровь людскую – это грех, ничем не оправданный тяжкий грех.