Чтение онлайн

— Ты кто? Слышишь? Отвечай!

Прижавшись к заиндевелой решетке ограды, стояла маленькая девочка. Грязная, оборванная, с непокрытой головой. У нее не было на рукаве повязки с желтой шестиконечной звездой, но в черных глазах, обращенных на спрашивавшего, застыл привычный страх.

— Что ты украла?

Малышка подняла вверх обе ладошки, грязные и исцарапанные.

— Ничего, — шепнула она, — ничего.

Мужчина — в штатском, в тирольской шляпе — не отставал:

— Ты откуда? Говори!

Девочка опустила руки, попятилась, но наткнулась на ограду и прижалась к ней всем своим худеньким телом. Ее полные отчаяния глаза блестели от слез.

— Отвечай, кто ты?

На этот раз девочка решилась ответить:

— Я? Я… человек.

Наступила минутная пауза. «Фокстерьер» — так улица называла ретивых фольксдойчей, гончих псов, работавших на «черномундирных палачей», процедил сквозь зубы какое-то проклятие и отступил в сторону, чтобы пропустить входившую во двор грудастую бабу. Анне этого оказалось достаточно: одним движением руки она вытолкнула девочку на улицу.

— Беги! В соседний двор, — шепнула она.

«Фокстерьер» не сдавался. Теперь прицепился к Анне:

— А вы? Спасаете жидовских детей? Да?

— Откуда вы взяли? Мы оба слышали: это был человек. Просто человек, — ответила она и пошла следом за клубочком тряпья, катящимся вдоль забора, чтобы показать девочке выход на Длугую. Анна была уверена, что сейчас услышит за собой топот. Она бегала быстро, даже Олек догонял ее с трудом. Еще шаг. Один, другой… Но «фокстерьеру», видно, расхотелось охотиться. Он не побежал за Анной.

Перед самыми рождественскими праздниками Анна совершенно неожиданно встретила Паулу. Замерзнув, она зашла в какое-то маленькое кафе и увидела там жену Павла, сидевшую в уголке за кружкой пива.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Анна, присаживаясь со стаканом чая к ее столику.

Паула внимательно осмотрелась, убедилась, что никто их не может слышать, и сказала с гримасой отвращения:

— Как видишь, пью пиво с довеском.

— С каким довеском?

— Боже, святая простота! Так теперь называют ерш: смесь пива с самогоном. Хочешь попробовать?

— Нет-нет. Но зачем же ты пьешь, если тебе противно?

Паула вдруг взорвалась:

— Пью потому, что мне противна забитая фрицами Варшава, куда пришлось вернуться, чтобы… чтобы… А, ладно, один раз скажу правду, но ты молчи, не то наши тебя пристукнут.

— Паула!

— Отстань! Надоела мне изысканность твоих Корвинов и Толимиров. А сегодня я запиваю провал, или ошибку, сама не знаю, как сказать. Это я, понимаешь, я отправляла Уршулю из Варшавы, а ее затем схватили и расстреляли под Краковом! До этого — Гелена Марусаж, а теперь — она. Явка в Закопане, в вилле «Дафна», окончательно провалилась. Осталась одна я — невезучая связная. Упьюсь сейчас в доску… С горя.

— В Закопане переправляли людей за границу через Татры?

— С конца тридцать девятого. Тогда это нам как-то удавалось. Немцы не обращали внимания на женщин, ведь у их баб одно дело — кастрюли да пеленки. Поэтому «Бронке» удалось побывать в Белграде и вернуться в Варшаву. А теперь они все попались. Скажи, бывает так, чтобы один человек постоянно приносил другим несчастье?

— Нет, конечно, нет.

— Врешь. Хочешь, как Павел, меня утешить. Но я-то знаю. Наш курьер, лыжница «Горская», передала из тюрьмы записку, просит прислать ей яд. Не может больше выдерживать допросы, пытки. А кто к ней направил отсюда двух парней? Я. Вот тебе и переправа через «зеленую границу». Теперь со всеми ними гестаповцы поиграют в снежную бабу.

— Что за баба?

— Не слыхала? Ты ничего не знаешь! Это такая пытка в зимнее время. Под дулом пистолета арестованных заставляют голыми залезать в сугробы и… Что с тобой?

— Ничего, но… Принеси… Принеси чего-нибудь горячего.

— Сейчас. Только смотри, не хлопнись в обморок!.. На, глотни этой адской смеси. Я возьму еще две кружки, это нас сразу поставит на ноги. Теперь, когда рядом со мной подружка и мне не нужно уже никого никуда переправлять, можно наконец позволить себе выпить еще пару глотков.

— Паула!

— Молчи и пей! Швабы не цепляются к пьяным. И уж во всяком случае, к пьяным бабам.

— Это может плохо кончиться, — пробормотал Адам, когда Анна передала ему разговор с Паулой. — Она всегда слишком много болтала и пила слишком много, а теперь у нее есть повод залить горе.

— Почему ты никогда не говорил, что грозит тебе, мне, а особенно курьерам Главного штаба? Я слыхала о пытках, но так же, как Берт, не особенно в это верила. И просветил меня только человек, который хватил лишку. Это нечестно, дорогой.

Адам рассердился и, впервые за то время, что она знала его, повысил голос.

— А что немцы здесь с нами выделывают, это «честно»? — почти кричал он. — Это соответствует Женевской конвенции? Мы для них — «недочеловеки», туземцы, обреченные на истребление, как некогда индейцы, и — в отличие от них — даже лишенные права жить в резервации. Смерть, повсюду смерть! В снежных сугробах, на поляне в Пальмирах, в подваршавских лесах, на каждом углу. Ты разве не знаешь, что в поляка можно стрелять, если он, проходя мимо немца, держит руку в кармане? Что расстреливают невинных, случайно попавших в облаву? Пытки! Зачем о них знать, думать, говорить? Чтобы бояться? Твоей Пауле за ее выступление в кафе следовало бы задать трепку. Жаль, Павел этого не сделает.

— Почему?

— Потому что, как и все мы, боится болтливых женщин. Паула расклеилась, убедила себя, что приносит другим несчастье, и, выпив, может первому попавшемуся пожаловаться и на мужа. Ее бы следовало отправить под Хелм к Толимирам. А может быть, в «Мальву».

— Только не туда! — воскликнула Анна. — Берт постоянно толкует об их переброске на запад, во Францию. Не хочу, чтобы они подумали, что могут попасть в руки кому-нибудь вроде Паулы.

— В таком случае предупреди Павла, пусть лечит жену сам. Наши ребята пишут на заборах: «Хочешь сдохнуть от чахотки — езжай в рейх на работку». Паула, столкнувшаяся, к несчастью, с одними ужасами, может погибнуть от «оккупационной» болезни. От ощущения безнадежности и отчаяния. От хандры.

Пришли рождественские дни, снежные и морозные. Наступление немцев на восточном фронте было остановлено, а тут еще за дело взялся «генерал Мороз». Вместо того чтоб ликовать в захваченной Москве под праздничной елкой, немецкие солдаты возвращались в генерал-губернаторство в санитарных поездах с отмороженными конечностями, забинтованными ушами и носами. Варшавская улица прозвала этих несостоявшихся победителей Красной Армии «мерзляками» и вполголоса распевала частушки, в которых объяснялось, что под Москвой их удерживают примерзшие к земле задницы.