Чтение онлайн

— Как у тебя складываются отношения с новым командующим? — попытался изменить тему разговора Адам.

— У меня с ним нет никаких контактов, по крайней мере — пока. Я только знаю от «Шимона», который сейчас служит у него адъютантом, что новый командующий в числе других тепло вспоминает «Доктора». С Токаревским обошлись несправедливо. Он ведь создатель подпольной армии и первой конспиративной сети. Новому шефу остается только продолжать работу, с таким размахом начатую его предшественником. Хорошо хоть, что оба просто выполняли приказы, получаемые из Франции. Не хватало нам еще закулисной возни в подполье!

— Может быть, союзники ждут весны, чтобы начать наступление? — утешала его Анна.

Но весна не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Напротив, Германия молниеносно захватила Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию, в мае напала на Францию, и Варшава целыми днями говорила только о том, что наконец-то Гитлер ощутит вкус поражения. Если б у Польши в сентябре были такие мощные укрепления, как те, что защищали французскую границу, до капитуляции никогда бы не дошло.

Для Анны это было время смятения и внутренней борьбы. Поначалу, как и все, она горячо желала поражения немцев, потом, когда войска вермахта обошли знаменитую линию Мажино с севера, долго не могла этого понять и вместе с другими ожидала, что Париж будет обороняться. Она говорила:

— Я знаю, как долго и ожесточенно защищался город в семидесятых годах…

— И все же…

— Да, но теперь он не сдастся, как тогда.

— Не сдастся? Почему? — спрашивал Адам, изучая карту.

— У нас есть сильная военная авиация.

— У кого это — у нас? — допытывался Адам.

Анна путалась, объясняла, что имела в виду своих соотечественников, но не могла сказать, почему в таком случае немцы столь же легко и быстро продвигались вперед, как и в тех странах, где не было такой авиации или самолеты не успевали подняться с разбомбленных аэродромов? Неужели правда, что в Париже уже сыты по горло этой «странной войной»? И не лучше ли было бы ей, как настоящей бретонке, взять пример с Ианна ле Бон и ни на что не рассчитывать, ничего не ждать от французов? От этих французов!

Она поехала в Константин, чтобы восстановить душевное равновесие, услышать от прабабки слова ободрения, надежды. Пригородный поезд уже курсировал, сад, несмотря на снующих по нему немецких солдат, был, как в прежние времена, полон роз и расцветающих мальв. Но Анна попала туда в тот июньский день, когда уличные репродукторы с торжеством оповещали о капитуляции столицы Франции. Репродуктор висел и на станции, и это сообщение она услышала, едва успев поздороваться с маршальшей.

— Что они болтают? — возмутилась Анна. — Ведь это невозможно!

— Тише! — прервала ее прабабка. — Выслушаем до конца.

— Бахвалятся! Пустое хвастовство! — горячилась Анна. — То же самое говорили в середине сентября о взятии Варшавы.

Но в этот момент грянул выстрел. Один, второй, десятый… Это немцы, торопливо выбегая из виллы, на радостях палили в воздух.

Стрельба. Нескончаемая стрельба. Анна закрыла глаза. Представила себе Елисейские поля и площадь Согласия, заполненные военными автомашинами, такими же, как те, которыми забиты улицы Константина. Триумфальную арку. Место, где горел вечный огонь в память о капитуляции кайзеровской Германии. Могилу Неизвестного солдата. Неужели все это будет осквернено, как в завоеванной Польше? Означает ли слово «капитуляция» в Западной Европе то же самое, что и в Центральной?

Прабабка деликатно положила руку на ее склоненную голову.

— Не убивайся так. Свершилось неожиданное. Это очень плохо, но, может быть, близость врага вынудит наконец действовать Англию? Или Америку? Начнется мировая война?

— А чем эта война может закончиться?

— Кто знает, не поражением ли того, кто хочет слишком много проглотить? Как Наполеон…

Император. Экс-консул. Эти слова снова напомнили Анне деда, и она ужаснулась при мысли, что вскоре фермы в Вириаке и Геранде услышат такие же выстрелы, такие же гортанные крики.

— Теперь я буду бояться еще и за них, — шепнула она так тихо, что маршальша едва расслышала ее слова.

— За кого? Ах да. Извини, я забыла.

Все забыли, что она должна иначе воспринять известие о падении Франции и продвижении немцев вплоть до прибрежных скал ее родного Арморика. Странные эти поляки: сначала пришли в отчаяние, почти как после капитуляции Варшавы, но спустя несколько дней стали утешаться мыслью, что Франция с ее мощной военной авиацией, танками и тяжелой артиллерией на линии Мажино сопротивлялась не дольше Польши и что в Париж немцы вошли безо всяких боев и потерь. Они занялись подсчетами. При свете карбидных ламп склоняли головы над картами Западной Европы и увлеченно подсчитывали, сколько километров прошли моторизованные колонны вермахта, как быстро они продвигались в глубь страны, какие понесли потери. Впервые стали изучать немецкие коммюнике, которым до того совершенно не верили. Вычисляли, складывали. Оказалось, что потери немецких войск во Франции незначительны, что ни военная авиация, ни тяжелое вооружение не пострадали так, как во время смертельных боев под Кутно, Варшавой и Модлином, на Гельской косе. Генерал Чума и президент Стажинский упорно обороняли столицу, имея в своем распоряжении небольшое число орудий и лишь около полутора десятков батальонов, в том числе необученных ополченцев. А у генерала Гамелена было время, мощные фортификационные сооружения и оснащенная современным вооружением многочисленная армия. И, несмотря на это, он даже не пытался защищать Париж. Месяц сопротивления Польши обошелся Гитлеру так дорого, что он не отважился сразу же начать наступление на западе. Завоевав Польшу, он ничего не получил, кроме вышедшего из строя оружия; ему не досталось ни одного самолета, ни одного военного корабля. А занимая Францию, он увеличивал свою мощь за счет сданного ему снаряжения, оборудования покинутой линии Мажино, авиации и морского транспорта. Кроме того, там нашелся новый тип патриотов — соглашателей по убеждению. Маршал Франции Петэн… Он создал в июне правительство только для того, чтобы капитулировать, а потом стал во главе государства Виши, готовый к сотрудничеству с гитлеровцами. В долине Вислы не нашлось ни одного человека, который мог бы совершить подобное от имени всего народа, и немцы даже не пытались искать кого-то или уговаривать. Все сравнения были не в пользу бывшего сильного союзника, на которого возлагались все надежды, ради которого были отклонены договоры с другими государствами.

Люди отрывались от географических карт, от испещренных цифрами, расчетами, сопоставлениями листков бумаги. Хмурые лица прояснялись, в глазах снова появлялся упрямый блеск и даже веселые искорки.

— Ну и что с того, если это веселье на краю могилы? — спрашивал Адам у Анны, когда она возмущалась, видя всеобщую радость, которую никто даже не старался перед нею скрыть. — Если там, во Франции, не жалеют о том, что сотворили, если эту войну называют «странной» и молят небо, чтобы она была последней, почему бы нам не черпать бодрости из факта падения колосса? Он не смог устоять перед циклоном и пал. Отчего же мы должны бесконечно терзаться и обвинять себя в том, что недостаточно долго противостояли буре? Тигр и кот. Ты удивляешься, почему маленький кот, пойманный в западню, утешает себя мыслью, что сопротивлялся дольше, кусался и царапал преследователей больнее, чем его большой сородич, который позволил себя схватить, даже не огрызнувшись? А впрочем… Нас не радует поражение Гамелена, ибо никто не желает победы немцам. Мы просто рады, что вновь обрели крупицу веры в свои силы, что малодушие других подарило нам надежду.

— Может, не малодушие, а здравомыслие? Желание спасти Париж? Его красоту? — пыталась защищать своих соотечественников Анна.

Однако в глубине души она испытывала обиду и такую же неприязнь к французам, как дед ле Бон. Прожив несколько месяцев в оккупации, она уже знала, сколь неустойчива позиция человека, пытающегося любой ценой спасти себя и свой привычный мир, и на какой опасный путь вступает правительство Виши. Ей нелегко было видеть, как снова заблестели, насмешливо заулыбались глаза Адама, но она вынуждена была признать, что и для нее ожесточенная, упорная оборона города, его слепая вера в то, о чем кричал голос, приобретали какой-то новый смысл, масштабность. Оказалось, что война не всегда угасает подобно пожару, что, попадая на подходящую почву, она порой уходит под землю, чтобы и впредь бурлить в глубине горячей лавой. В этой войне не только победить трудно, но и прожить без компромиссов, не теряя лица, без моральных поражений и потерь.

Постепенно Анна смирялась со своим разочарованием французами, однако не переставала поражаться заразительному безумию поляков. Заразительному… Неужели это грозило и ей, воспитаннице парижской «школы Дьявола»? Ох, уж эти французы! Ох, эти славяне, эти славяне…

— Безумие? — возмутился Павел, когда Анна рассказала ему о своих сомнениях. — Мне, наоборот, непонятны странная ретивость Лаваля и поспешное выполнение требований немцев губернаторами французских колоний, адмиралами такого сильного флота. Боже правый! Сопротивляться агрессору менее пяти недель! А вот в Келецком воеводстве небольшой отряд майора «Хубаля» не давал покоя немецким гарнизонам чуть ли не целый год: с конца памятного всем нам сентября до нападения немцев на Францию!

— Говорят, он погиб. По-твоему, его геройство было необходимо?

— Ты абсолютно ничего не понимаешь! — кипятился Павел. — Впрочем, ты не солдат. «Хубаль» дал присягу и хотел сохранить верность и ей, и себе самому. Его кавалерийский отряд не признал капитуляции, не признал полного завоевания страны немцами. И их «блицкриг» не пожелал признать. Немцам выгодно утверждать, что эта война была молниеносной кампанией, в которой они потеряли всего десять тысяч убитыми. Они столкнулись с загадкой: как такое небольшое и слабое государство осмелилось сказать «Нет!» могучему рейху? «Хубаль» разоблачал фашистскую пропаганду! Немцы называли его «безумным майором» — «der tolle Major» — и яро за ним охотились, желая скрыть от мира, что не все польские войска разбиты или сложили оружие и интернированы, что в келецких лесах все еще ржут кони польских кавалеристов, причем не партизан или ополченцев, а солдат регулярной армии «Полесье» генерала Клеберга, которая под Коцком в октябре дала последний ожесточенный бой захватчикам. Я знаю Добжанского-«Хубаля». Это прекрасный кавалерист, лихой офицер, смельчак и упрямец. Командование «Союза вооруженной борьбы» [30] потребовало, чтобы его люди сняли военную форму и ушли в подполье. «Хубаль» отказался.