Чтение онлайн

Адам смеялся, но не очень искренне и в конце концов запротестовал:

— Стоит ли морочить себе этим голову? Все для тебя здесь странно, чуждо, но ты скоро сама убедишься в том, что эти иностранцы очень быстро ополячивались уже в первом поколении. Но вот… Я бы хотел, чтобы ты не говорила на эту тему с другими.

— Почему?

— Тебя могут спросить, почему же ты все-таки собираешься остаться в Варшаве, а не возвращаешься обратно в свой практичный Геранд. Не легкомыслие ли это? А не ополячишься ли ты здесь? И может, воспитаешь своих детей поляками, а не французами?

Удар был точен. Анна-Мария долго молчала и затем ответила без тени улыбки:

— Святая Анна Орейская! Либо я ополячусь в Варшаве, вместо того чтобы офранцузиться в Париже, либо не стану твоей женой. А бретонцы выполняют свои обещания. Всегда.

Твердая скорлупа одного из тех черных крабов, которые метались по маленькой площади перед костелом Визиток — и ничем не отличались от тех, которые бегали по песчаному дну отступающего океана, — пригодилась бы ей спустя несколько дней, когда она оказалась в последней паре, с молоденьким шафером, по виду еще более юным, чем Паскаль. Последняя, ибо чужая? Кому-то неприятная? Мальчик все время молчал и даже не пытался начать с ней разговор. Церемония в костеле была длинной и утомительной, от стен несло холодом, она замерзла в своем светло-зеленом платье, о котором старик Ианн обязательно сказал бы, что оно «неприличное», поскольку подчеркивает все формы тела. Потом крабы в смокингах разбежались, помогли зеленым волнам шелка вплыть внутрь экипажей и частных автомобилей, снова первыми вбежали на Хожей по лестницам и в конце концов расползлись по ярко освещенным комнатам, превращенным в бальные залы. Адам был недосягаем, мать то останавливала его на бегу, то куда-то посылала. Она очень хорошо выглядела в бежевом платье, но все же была не такая красивая, как прабабка, которая в светло-сером туалете с жемчужинами в ушах казалась сестрой своего внука — отца Адама. Все черные крабы и бледно-зеленые русалки называли ее «буней», и Анна-Мария почувствовала себя совсем чужой в этом клане так странно смешавшихся поколений. Кто был дочерью прабабки, а кто внучкой или невесткой? Кристин, помогающая принимать, встречать и рассаживать за столом гостей, не могла уделить ей ни минуты. Адамом занималась теперь стоявшая с ним в паре во время венчания красивая черноволосая девушка, вероятно та соседка, которая все еще считала себя будущим членом семьи Корвинов. Анна-Мария почувствовала сильный укол в сердце и невольно коснулась рукой груди. В этот момент глаза ее и Адама встретились, хотя их разделяла вся ширина комнаты, и не отрывались долго-долго; удивленная Людвика на полуслове прервала разговор и обернулась, ища ту или того, кто так неожиданно заворожил ее собеседника. Одновременно Анна-Мария почувствовала, как ее подтолкнул какой-то черный краб, который встал между ней и Адамом, и теперь Людвика могла видеть только его черную спину. Анна-Мария попыталась подвинуться вправо, но краб снова загородил ее, и тогда, желая сказать ему резкость, она посмотрела на его лицо. И онемела, потому что все эти маневры и пируэты совершал человек, который под черемухой крутил перед ее носом бамбуковой тростью. Какое-то время Анна-Мария беспомощно смотрела на него, ибо хорошо помнила предостережение прабабки, что ее сын может возненавидеть того, кто осмелился быть похожим на маршальшу, его мать. Анна-Мария вздохнула и снова, как на площади перед костелом, почувствовала себя чужой и никому не нужной.

На украшенном цветами столе она нашла картонный билетик со своей фамилией, довольно далеко от того места, которое — рядом с молодой парой — занимала юбилярша. Слева от Анны-Марии сидел молодой шафер, занятый исключительно едой, справа — упрямо молчавший мужчина, вероятно чуть старше Адама, очень худой и будто недовольный и своим местом, и обеими соседками. И действительно, с другой стороны сидела Крулёва, а это свидетельствовало о том, что в юбилейном списке гостей он занимал одно из последних мест, так же как «малышка ле Бон».

Кто знает, не в результате ли происков прабабки Адам сидел на той же стороне стола, где она, и к тому же так далеко, что им даже не удавалось обменяться взглядами. Анна-Мария машинально ела подаваемые ей блюда и так же бездумно поднимала свой бокал после очередных тостов. Ей было плохо, она чувствовала себя неловко и ужасно скучала. Неожиданно она услышала голос своего соседа справа:

— Вы не подняли бокал, когда пили за здоровье дяди Стефана. Ему исполнилось пятьдесят лет, а он ведь один из семи героев сегодняшнего торжества.

— Почему семи? — удивилась Анна-Мария.

— Ну как же… — объяснял сосед, все еще не поворачивая к ней головы. — Пара молодых, юбилей прабабки и пара хозяев, празднующих серебряную свадьбу, — это пятеро. Дядя Стефан шестой. А седьмая — Дорота, моя мать, которая сидит напротив вас. Ну, скажем, чуть ближе к юбилярам — и не знает, радоваться ли ей, что из вежливости забыли о ее пятидесятилетии, поскольку она ровесница Стефана, или грустить, если это сделано умышленно.

Анна-Мария невольно засмеялась.

— Вы не из… то есть вы не родственник Эльжбеты, а знакомый, как я?

— Ах, так это вы та французская подруга, кузина мадемуазель?

Молодой человек не сказал «мадемуазель ле Галль», а это значило, что он был невежлив и плохо воспитан. Для него Кристин являлась только гувернанткой девочек, бонной. Анна-Мария знала, что таких людей в Варшаве называют просто «Fraulein» или «mademoiselle».

— Кристин ле Галль — это моя тетка, — сказала она так резко, что сосед впервые посмотрел на нее внимательно. — Она из очень уважаемой и старой семьи, мы — потомки кельтов. Армориканских.

Теперь он повернулся к ней всем телом и в его глазах появился интерес.

— Вы чувствуете себя обиженной? Оскорбленной? Жалеете, что приехали на эту свадьбу?

— Оскорбленной? Из-за того, что сижу так далеко от Эльжбеты? Но ведь и вы тоже. А к тому же меня не может обидеть человек, о котором я знаю только, что его зовут Град, и что Данута написала билетик некрасиво, криво. Ваша фамилия иностранная? Как Ведель или Лангнер? И что вы держите в Варшаве? Магазин или ресторан?

Она говорила так дерзко, сознавая, что ее гнев на Адама и его дядю выливается на ни в чем не повинного, случайного соседа. Он молчал, удивленный, но внимательно рассматривал ее лицо, глаза, мечущие молнии.

— Вы мне кого-то страшно напоминаете, только я сам не знаю кого. Ясно одно: вы не любите ни владельцев ресторанов, ни лавочников.

— Нет! — сказала она совершенно искренне, думая о магазинчике Софи.

— И всех этих снобов и филистеров, собравшихся здесь? — настаивал он.

— Ох, прабабка — удивительный человек! А остальных я не знаю. Разве тут одни снобы? Но вы… Вы ведь тоже хотели сидеть поближе к маршальше и недовольны, что у вас такие соседки. Впрочем…

— Впрочем? — повторил он, не спуская с нее глаз.

— Одна из них Крулёва, а вторая — правнучка жрицы из каштановой рощи. Потомок кельтских друидов.

Молодой человек засмеялся и поднял вверх бокал.

— Никогда не думал, что мне будет весело в этом доме. Обычно я здесь злюсь или умираю от скуки. Выругаюсь-ка я по-варшавски, назло этому элегантному обществу: черт побери, ну и повезло же мне с соседкой! Пью за ваше здоровье.

Ей ничего другого не оставалось, как тоже выпить.

— Но раз уж, как мне кажется, вы не любите проигрывать в словесной борьбе, а ругаться по-польски у семьи Корвинов не научились, не доставите ли мне удовольствие и не выругаетесь ли по-бретонски или по-французски? Только не очень громко, из-за дяди Стефана, который как раз смотрит в нашу сторону и если бы мог, то уничтожил бы взглядом нас обоих.

— О да. С удовольствием, — согласилась Анна-Мария, снова взяв в руки бокал. — Как раз о нем я знаю, что он настоящий сноб и полон ненависти. Итак: святая Анна Орейская! Пью за то, чтобы не исполнилось ни одно из его противных желаний!

— Дяди Стефана? — удивился молодой человек. — Этого бедняги, который одержим любовью к своей матери? Вы случайно не спутали его с кем-нибудь другим?

— Нет, — сказала она твердо. — Ну так что? Вы выпьете на этот тост?

— За этот тост, — поправил ее молодой человек. — Вы иногда делаете потрясающие ошибки. Но поскольку потрясением для меня являетесь и вы сами, и этот удачный, благодаря милому соседству, свадебный пир, я выпью за исполнение ваших желаний.

— Всех? — спросила она, прищурив глаза, думая о завтрашней встрече с Адамом.

— Всех! Вы очень опасная кокетка. Предупреждаю! Потомок кельтов не должен соблазнять обыкновенного польского Града.

— Мсье…

— Меня зовут Зигмунт.

— А как вы здесь оказались? И кто вы? Далекий кузен Эльжбеты? Неужели маршальша тоже ваша прабабка?

Он засмеялся, но мина у него была кислая.

— А почему бы и нет? Она — мать моей умершей бабки Михалины из Корвинов, по мужу Лясковецкой. А ее дочь — забытая юбилярша — совершила мезальянс, выйдя замуж за простого Града. Тем, вероятно, и объясняется столь непочетное место за этим столом. К тому же я — социалист, красный.