Чтение онлайн

Значит, просто показалось. Я успокоился, а потом сказал.

– Поздно, профессор. Уже четверть третьего...

Профессор взглянул на меня.

– Сколько? Что вы сказали?

– Я говорю: поздно уже, четверть третьего...

– А где вы это увидели?

И тут я с удивлением отметил, что совершенно не смотрел на часы. Я спросил у профессора:

– Скажите, а в самом деле который час?

– Шестнадцать минут третьего. Но уже прошла минута...

– Нет, прошло больше. Минута и двадцать секунд.

– Иван!
– закричал профессор.

Я не ответил. Стало тихо-тихо. Так тихо, что было слышно, как бьется мое сердце. Только оно стучало странно. Не так, как у всех: тук-тук-тук.

Нет! Оно стучало: тик-тик-тик, ну, точно, как ходики, которые висели на стенке в бабкиной избе. Ти"-тик!

– Сколько времени?
– раздалось где-то далеко-далеко, на другой планете.

– Два часа, двадцать четыре минуты, сорок секунд...

– Поздравляю вас, Иван! Теперь вы единственный человек в мире, который без часов безошибочно может определять время, человек-часы! Когда вы будете писать мемуары, вы так и назовете вашу книгу: - "Я - человек-Часы", или "Меня звали "Четверть Третьего". Это в честь того мгновения, когда вы впервые почувствовали время. Хотите, я вас тоже буду звать "Четверть Третьего"? Не возражаете?

Я обалдело смотрел на профессора. Никаких изменений в моем организме вроде не произошло, чувствовал я себя просто замечательно. И совсем не старался угадывать время. Но, если нужно было, я сразу говорил, который час. Очень просто. Как попросить воды. Шлеп!
– без двадцати три! Шлеп! без тринадцати три. Проще простого!

Мы с профессором уходили из лаборатории в три.

Равно в три часа ночи.

– Вы все-таки не возражаете, если сменим вам имя?
– приставал ко мне профессор.

Я мотнул головой: мол, согласен!

– Ну, и хорошо!
– обрадовался профессор.- Теперь вас зовут "Четверть третьего".

8. "АЛЛО! ЭТО ПОЛИЦИЯ?"

(рассказывает экономка профессора Шинджелъма фрау Гросс)

Просто не понимаю, что это вздумалось им работать в рождественскую ночь. Не буду говорить, что это грешно. Но не принесла им эта работа счастья. Ни господину Оттокару, ни этому русскому.

Утром в первый день рождества они встали поздно. Глаза у обоих были красные, усталые. Я приготовила хороший праздничный завтрак. И кофе.

Крепкий кофе. Они ели молча. Только господин Никифоров сказал:

– Поздненько мы сегодня встали. Уже тридцать две минуты десятого...

Я тогда еще ничего не знала и только подумала: "Странно. Он, кажется, и не смотрел на часы, а время назвал так точно".

Господин Никифоров вел себя вполне нормально, спокойно.

Хорошо позавтракал, выпил кофе, похвалил мой торт. А после завтрака они с господином профессором о чем-то тихо побеседовали и разошлись. Один в рабочий кабинет, другой - в свою комнату наверху. Я еще некоторое время возилась с посудой, а потом села вязать. Вы видели толстый джемпер из серой шерсти на господине профессоре? Это я вязала.

Я сидела внизу, в гостиной. Господин Оттокар курил сигару за сигарой, а русский ходил в своей комнате - над головой все время слышались шаги.

Вечером к господину профессору приехали его ассистенты, поздравили с рождеством, подарили новую палку с серебряным набалдашником. Он был очень тронут.

Профессор сидел со своими ассистентами довольно долго, они пили кофе, разговаривали. Под конец господин профессор встал, гордо взглянул на своих гостей и сказал:

– Сегодня, господа, можете меня поздравить и не только с рождеством. Я добился своего. Рефлекс времени - не фикция, не химера. Со вчерашнего вечера, вернее, с сегодняшней ночи, такой рефлекс - полная реальность.

Потом профессор еще что-то говорил, употребляя всякие научные слова, которые я, конечно, не запомнила, и попросил меня позвать к нему господина Никифорова. Я сходила наверх за русским.

Oн тотчас спустился в гостиную. Его пригласили за стол. Я села на свое место. И опять начался научный разговор. Господина Никифорова все время спрашивали о времени. Он отвечал.

Ассистенты господина профессора проверяли его ответы по своим часам, щелкали секундомерами, потом все дружно восклицали: "О! Это превосходно!" А господин Зайлер сказал даже по-русски: "Карашо!" Он был в плену в России и не пропустил случая показать свои знания в русском языке.

Господин Никифоров смеялся вместе со всеми, оживленно разговаривал. Потом, когда он услышал, как господин Зайлер опять сказал по-русски: "Карашо! Давай-давай!", резко повернулся к нему и спросил:

– Что "давай-давай"? "Давай-давай, матка, яйки"? Или, может быть, "давай-давай, матка, сало"? Так?

Он встал, отодвинул с грохотом стул и, сказав:

– Простите, господа, уже поздно, двадцать одна минута одиннадцатого. Спокойной ночи!
– ушел к себе наверх.

Все почувствовали себя очень неловко. Я так и не знаю из-за кого. Наверное, некоторые из-за господина Зайлера, другие - из-за господина Никифорова. Но разговор больше не клеился. Тогда профессор поднялся.

– Я считаю, господа, не нужно придавать значения этому факту. Благодарю вас всех за подарок и за внимание к моей персоне.

Все тоже поднялись и потихоньку разошлись. Так и закончился первый день рождества.

На следующий день, 26 декабря, господин профессор с самого утра поехал делать разные визиты. Русский не вышел к завтраку. Он заперся у себя в комнате и опять очень много ходил. Меня даже стало раздражать шарканье его ног по полу.

Я постучала в дверь. Шаги прекратились. В замке повернулся ключ. Господин Никифоров выглянул в коридор.

– Что вам, фрау Гросс? Что-нибудь случилось?

Я спросила:

– Почему вы не выходили к завтраку? Может быть, вам сюда чтолибо принести?

– Да, пожалуйста, принесите. Я бы с удовольствием чегонибудь съел. И еще прошу, фрау Гросс, приготовьте мне бутерброды и. сделайте, пожалуйста, расчет, сколько причитается с меня за питание и квартиру по сегодняшний день включительно,

– Господи!
– удивилась я.- Неужели вы хотите уехать от нас, от господина профессора?

– Да, фрау Гросс, я уезжаю.

– Надолго ли?

– Навсегда.

– Почему же?

– Это слишком сложно и долго нужно было бы объяснять, и все такое...

Я никогда не видела его таким серьезным и сосредоточенным. Со мной он бывал веселым, обычно шутил. А тут вдруг такая серьезность. Меня это очень удивило. Я будто ненароком заглянула к нему в комнату. У шкафа стояли два небольших чемодана.

– Куда же вы уезжаете?

– В Москву, фрау Гросс...

Я ожидала какого угодно ответа, только не этого. Ей-богу, я не удивилась бы, если бы он сказал: "В Африку" или "На Северный полюс". Но он сказал: "В Москву". Как он поедет в Москву?