Чтение онлайн

Увы, после нарочито наивных ответов на его первые, "пристрелочные" вопросы Брызгалов понял: всё дальнейшее будет переливанием из пустого в порожнее. Нет, на прямо спрошенное, где был Пушкарёв вечером понедельника, горничная, не запнувшись ни на секундочку, сказала, что дома. Весь вечер и всю ночь? Да, с семи вечера и до восьми утра. И она, Вера Максимовна, сможет подтвердить это официально? Конечно. Если Фёдор Степанович ей так велит. Что значит — велит Фёдор Степанович? Хватит играть в девчонку! Ведь она взрослая женщина и в полной мере несёт ответственность за дачу ложных показаний! Пусть миленький Геннадий Ильич её, пожалуйста — ну, пожалуйста! — простит, но по-другому она не может. Как скажет Фёдор Степанович — так и будет. Если скажет, чтобы она подтвердила официально — она подтвердит, а если нет…

Промаявшись таким образом около часа, майор распрощался с Верой Максимовной и — в раздражении — сел за руль. Почувствовав настроение своего хозяина, упрямый "жигулёнок" долго не заводился и обиженно зафыркал только после пятого или шестого нажатия на стартёр.

"А нашего прокурора-то можно, пожалуй, и пожалеть? — размышлял Брызгалов на обратном пути: — Представляю, Николай Иванович, как тебя достали бутовские рабыни! Ты ей, к примеру: если не хотите помогать следствию, значит вы психически больной человек! — а она тебе: Николай Иванович, простите, миленький, но без согласия Игоря Олеговича… Да, товарищ Люмбаго, теперь я не удивляюсь, почему ты свихнулся на этом деле! Вынужден был уйти на пенсию! Думал, что схватил за руку обыкновенного растлителя и насильника, а оказалось — чёрта! Немудрено, что тебе с тех пор повсюду мерещатся окровавленные девочки!"

"Чёрта, не чёрта, — продолжал размышлять майор, — а что-то такое "запредельное" в Игоре Олеговиче, пожалуй, было. И "бизнес" его — явно второстепенное. Чтобы в той же Вере Максимовне почувствовать её "детскость" и помочь этой — наверняка, глубоко скрытой! — инфантильной части её природы выйти наружу и расцвести, полностью заслонив всё более позднее — для этого требуются не коммерческие способности! Нужна абсолютная увлечённость своей идеей! Да плюс — огромный талант психолога! Ох, Игорь Олегович, царство тебе небесное, человечком ты был масштабным! И математиком, и бизнесменом, и?.. Уж во всяком случае, не примитивным "рабовладельцем", из тех, которые, насмотревшись и начитавшись хлынувшего к нам "забугорного" вздора, хватаются за плётку и, спеша "осчастливить" женщин, утверждают будто таким нехитрым способом помогают им раскрыть свою истинную сущность! Нет, Игорь Олегович, ты умнее. Несравненно умнее этих доморощенных адептов то ли "исконной русскости", то ли западной чёрной фантастики! Веру Максимовну ты ("ловец человеков"!) поймал, угадав в ней огромный заряд нерастраченной инфантильности — женщину превратив в девчонку! А других? Как и на что ты поймал других? Ту же, допустим, Лидию Александровну?"

Если бы через пятнадцать минут езды верный "жигулёнок" не доставил Геннадия Ильича к месту его работы, майор, вероятно, долго бы ещё размышлял на эту интересную (правда, с академической точки зрения) тему. Однако в кабинете, за письменным столом Брызгалов сразу сосредоточился, крепко взнуздав расшалившиеся мысли: о причудах бутовских социально-эротических утопий потом, на досуге — сейчас другое: выстрел в "полосе отчуждения" — в прилегающем к железнодорожному полотну лесочке, в полукилометре от платформы "Здравница". Между двадцатью одним и двадцатью двумя часами понедельника двадцать восьмого августа двухтысячного года.

Положив перед собой "бутовскую" папку, Геннадий Ильич достал чистый лист бумаги и, рассредоточив внимание, написал на нём все пришедшие на ум имена людей так или иначе связанных с Игорем Олеговичем. Затем, сконцентрировавшись, майор перечитал список. В общем-то, если не считать рабынь, ничего особенного — стандартный круг подозреваемых: жена, друг, партнёры по бизнесу. Правда, немного сбивал с толку порядок: на первом месте стояло имя музыканта. Вслед за Сазоновым шла одна из шести "идейных" бутовских рабынь: Васечкина Ирина Антоновна — до сих пор не привлекавшая особенного внимания. Затем располагались Долгов и Лисовский — до девяносто восьмого года главные контрагенты Бутова. И прямо под ними, к немалому удивлению следователя, его рука твёрдо вывела фамилию прокурора. "А тебя-то, товарищ Люмбаго, как занесло сюда?", - обнаружив эту фамилию только при втором прочтении, поразился Геннадий Ильич.

И вообще это второе прочтение привело к маленькому, но достаточно неприятному открытию: имена главных подозреваемых оказались рассеянными во второй части списка. В таком порядке: Пушкарёв, затем, через две фамилии, Яновский и в самом низу — предпоследняя — Алла Анатольевна.

"Что за чёрт! — пытаясь осмыслить эту несообразность, вспылил про себя Брызгалов. — Пушкарёв — ладно! Подозревать его больше других коллег Бутова есть только одно основание: его желание подставить — или, напротив, выгородить? — Яновского. Но жена и друг? Почему их имена скромненько затерялись во второй половине списка? Пусть бы ещё Алла Анатольевна замыкала перечень: в данном случае быть в конце, почти то же самое, что и в начале. Но предпоследней? Это же — на уровне подсознания — иметь почти полное алиби!"

Трезвый ум Геннадия Ильича не хотел соглашаться с подобными психическими вывертами — это, с одной стороны. Но с другой: майор своему подсознанию, как правило, доверял и, вновь и вновь перечитывая злосчастный список, мучительно пытался найти ошибку.

Увы, кроме крайне нелестного для оценки всей проделанной работы, Геннадию Ильичу ничего не виделось: знакомый (или знакомая) Бутова отодвигались на задний план, а на первое место выходил, отвергнутый в самом начале следствия, профессионал — киллер экстракласса. Но и наёмный убийца — несколько минут промаявшись с этой мыслью, майор вновь от неё отказался — не вписывается. Ни на рациональном, ни на подсознательном уровнях. На рациональном — смущало отсутствие контрольного выстрела: из мелкокалиберного пистолета две пули в спину — гарантия далеко не стопроцентная. Правда, это же соображение работало и против версии об умышленном убийстве кем-нибудь из знакомых — недаром эксперт так ухватился за гипотезу о спонтанном выстреле. Но одно дело знакомый, решившийся на убийство, а другое — профессионал.

На подсознательном уровне мешала "картинка". В то, что Геннадию Ильичу всем своим существом удалось впитать на лесной прогалине, убийца-профессионал не укладывался никоим образом. Стоило допустить наёмного злодея — и вся "картинка" смещалась: по-другому лежал Игорь Олегович, по-другому светило солнце, осиновые листочки начинали лопотать по-иностранному — на незнакомом Брызгалову языке.

От намерения встать, спуститься во двор и, покурив несколько минут в тени старого тополя, с проветренной головой вернуться к списку, Геннадия Ильича отвлёк телефонный звонок эксперта:

— Геннадий Ильич, я звоню из морга. Васечкина Ирина Антоновна — может вас заинтересовать?

От неожиданности и удивительного совпадения — Васечкина значилась второй в только что им составленном списке — у Брызгалова ёкнуло сердце:

— Очень даже может, Андрей Степанович! Что с ней? И, пожалуйста, расскажите как можно подробнее.

— Сегодня в десять часов утра скончалась во 2-ой городской больнице. От передозировки снотворного. Вообще-то — опиума. Но ей его Паршин, тот ещё "медицинский жук", прописывал в качестве снотворного. Месяца три уже. А она, похоже, его берегла и сегодня, часиков, думаю, в шесть, употребила весь свой запас. Сколько точно — это я вам скажу после вскрытия. Но, судя по результату, более чем достаточно. Её сожитель, некий Лисовский, — Андрей Степанович принципиально не признавал всех этих новомодных "спонсор", "бой-френд", "хозяин" и для обозначения внебрачных отношений между мужчиной и женщиной употреблял только добротные старые термины, — скорую вызвал в восемь. По его словам — сразу, как обнаружил, что с Ириной Антоновной что-то неладное. Он, опять-таки по его словам, этой ночью спал в другой комнате и к Васечкиной зашёл около восьми — чтобы разбудить. Ну, а там, пока приехала скорая, пока Ирине Антоновне начали делать переливание… Доза, думаю, смертельную превышала раз в пять. Хотя с наркотиками — всё очень индивидуально. Точнее… ах, да, уже говорил — простите…

В ярком электрическом свете Васечкина казалась Спящей Царевной. На мраморном столе больничного — ещё дореволюционной постройки — морга покоилось обнажённое тело двадцатипятилетней женщины. Ощущения смерти не было: совершенное по пропорциям и формам всех его членов тело Ирины Антоновны представлялось прекрасной античной статуей, а никак не трупом.

Помучив своё воображение едва ли не десять минут, но так и не получив вожделенной "картинки", Брызгалов накрыл тело простынёй и обратился к эксперту:

— Андрей Степанович, ваше мнение? Вам не кажется, что Васечкина не очень-то походит не рабыню?

— А вы, Геннадий Ильич, что же? Думали увидеть незаживающие язвы от оков и глубокие — "до мяса" — борозды от кнута? Или дистрофическую — от голода — худобу? И разочаровались — не обнаружив ничего подобного? Нет, какие-то игры с плёткой у них случались… вы не переворачивали, а там, сзади, на теле Ирины Антоновны намёки на это есть… но, уверяю вас, в физическом отношении совершенно безобидные игры. И версия, что Васечкина была доведена до самоубийства жестоким обращением и побоями в суде, я думаю, сторонников не найдёт. Разве что дело попадёт к Патрикеевой, которая априори во всяком мужчине видит потенциального алкоголика, развратника и маньяка. И если бы кого помельче… А Лисовского… Нет, с Лисовским даже и у неё не выйдет.