Чтение онлайн

"Ещё бы, — подумал Брызгалов, — продав Пушкарёву Веру Максимовну, его супруге Игорь Олегович, что называется, "удружил". Однако, господин Пушкарёв, с чего бы ты это вдруг разоткровенничался? На что рассчитываешь в замен?"

На этот незаданный вопрос майору не пришлось ждать ответа. Выдав короткую справку об интимных чувствах своей жены, Фёдор Степанович тоже закурил — судя по запаху, что-то жутко иностранное — и обратился к Брызгалову в совершенно ему не свойственном то ли слегка заискивающем, то ли чуть виноватом тоне:

— Геннадий Ильич, наш разговор вчера… когда вы меня так напугали этими самоубийствами… Верочка ведь совсем ребёнок… и в цепи… да и нет у меня никаких цепей… ну вот, после нашего разговора я подумал и позвонил Владимиру Моисеевичу — вы о нём, вероятно, слышали, наш лучший психиатр… а он этого… сначала — когда я заговорил об осиротевших рабынях — сказал, чтобы я не маялся дурью… а вот когда рассказал о двух самоубийствах — он забеспокоился и приехал сам… где-то около часа разговаривал с Верочкой наедине, а мне после сказал, что случай сложный… и, знаете, Геннадий Ильич, одобрил ваш совет… конечно, не в цепи, но вызвал санитара из клиники, и тот Верочку связал как-то по особенному — у них это называется "надеть смирительную рубашку"… ну, я с санитаром договорился — он теперь при Верочке неотлучно… а если поспать — вызовет сменщика… Так вот, Геннадий Ильич, когда Владимир Моисеевич уходил, то попросил передать вам, чтобы вы нашли время и с ним созвонились. Можно — домой. Вот — возьмите.

Пушкарёв порылся во внутреннем кармане чёрного пиджака и протянул майору плотный белый прямоугольничек.

— Я, Геннадий Ильич, знал, что увижусь с вами на похоронах, поэтому не позвонил с утра. Не думал, правда, встретиться по пути, но так даже лучше. Очень хочу поблагодарить вас за Верочку. Ведь если бы вы вчера не предупредили — подумать страшно, чем бы могло всё кончится… И ещё, Геннадий Ильич, если, конечно, секрет, простите, но как вам это пришло в голову?.. когда даже Владимиру Моисеевичу?..

На лицевой стороне визитной карточки Брызгалов прочёл: Кандинский Владимир Моисеевич — далее адрес и два телефонных номера: рабочий и домашний. Более — ничего. "Чтобы позволить себе такую скромность, надо быть действительно широко известным", - мелькнуло в уме майора.

На обороте косым, стремительным почерком значилось: Геннадий Ильич, буду весьма признателен, если вы позвоните мне в любое удобное для вас время. Считаю, что наш разговор может быть очень полезным.

Завершал послание элегантный росчерк.

Разбирая докторскую скоропись, майор не сразу среагировал на вопрос Пушкарёва, а когда собрался отвечать — дорога кончилась. "Джип" стоял возле бутовской дачи.

— После Фёдор Степанович. Сейчас мне к Алле Анатольевне — надо срочно. Спасибо, что подвезли. А с Верой Максимовной — никаких, конечно, секретов. Но почему — не знаю. Просто: два самоубийства — вот и подумал. А что заинтересовался Кандинский — удивлён не меньше вашего. Всё, Фёдор Степанович. Бегу. Простите.

Гроб находился в гостиной — на задрапированном чёрным подиуме. Добротный дубовый гроб с латунными ручками — без каких бы то ни было претензий на роскошь. Что делало честь вкусу Аллы Анатольевны. Сама она в траурном платье с покрытой по-монашески головой стояла в изголовье — рядом с Лидией Александровной, одетой в точности так, как её хозяйка.

Если в первое посещение бутовской дачи Брызгалова удивило сходство между рабыней и госпожой, то сейчас оно сделалось просто поразительным: Алла Анатольевна и Лидия Александровна казались зеркальным отражением друг друга. Впечатление из-за этого создавалось несколько жутковатое, даже слегка мистическое — чему в немалой степени способствовало странное соединение запахов: воска и ладана — с опьяняющим ароматом роз.

Брызгалов подошёл к Алле Анатольевне, полушёпотом поздоровался с ней и с Завалишиной, извинился за опоздание и заглянул в гроб. По сравнению с тем, что майор увидел во вторник на лесной просеке, лицо Бутова изменилось мало: те же, перемноженные на вечность, мир и спокойствие. Словно вся бурная и далеко не безгрешная жизнь Игоря Олеговича теперь — в посмертии — приобретала иной, для пребывающих в этом мире пока непонятный смысл.

Поцелуем в лоб попрощавшись с покойником, Геннадий Ильич стал позади осиротевших женщин — в полутора, двух шагах от вдовы и её секретарши. То веря в свою гипотезу, то сомневаясь и убеждая себя, что она лишь бред его растревоженного воображения, майор, тем не менее, решил не спускать глаз с Завалишиной — мало ли! А ну как — не бред?

Вынос тела состоялся в двенадцать десять — к церкви процессия подошла около половины первого.

Священник не торопился, отпевание продолжалось минут сорок; Брызгалов, в левой руке держа горящую свечку, а правой крестясь вместе со всеми, не сводил глаз с Лидии Александровны — не столько опасаясь, что она сейчас, прямо в церкви, из загодя припасённой скляницы хлебнёт щедрую порцию цианистого калия, сколько ища подтверждения или опровержения своей гипотезы о том, что Игорь Олегович для его "идейных" рабынь являлся духовным солнцем, помещённым в центр мироздания каждой. Однако индивидуальное в Завалишиной не проступало даже намёком; на данный момент будучи точным отражением своей хозяйки, она лишь повторяла все движения Аллы Анатольевны: крестилась вместе с нею и, прощаясь, также долго и внешне сдержанно целовала покойника.

Кладбище находилось при церкви — вернее дубковская "знать", чутко уловив перемену ветра и срочно переметнувшись в православие, на своём прежде "безбожном" кладбище в девяносто седьмом году поставила церковь.

Произнеся положенные речи, гроб с телом Игоря Олеговича опустили в могилу, кинули по горсти земли — утверждённый в изголовье крест завалили розами, образовав над могилой пёстрый цветочный холм.

Поминки устраивались не на даче покойного, а в местном закрытом клубе — с теннисным кортом, плавательным бассейном и, разумеется, превосходной кухней. Куда сразу же после похорон и направилось большинство собравшихся.

Алла Анатольевна, обещав быть через полчаса, в обществе Завалишиной Яновского и примкнувшего к ним майора завернула к себе домой.

В опустевшей гостиной, с оброненными в суете и спешке несколькими розами, Лидия Александровна поставила на столик бутылку водки и серебряный, старинной работы, поднос с бутербродами. Яновский разлил водку по рюмкам и, произнеся "царствие небесное рабу божьему Игорю", выпил стоя. Все дружно последовали его примеру. Геннадий Ильич обратил внимание, что Завалишина, прежде чем закусить, убрала с бутерброда нежный ломоть ветчины и жуёт только один хлеб. "Да, Алла Анатольевна госпожа серьёзная, — подумалось ему по этому поводу, — наказывает, похоже, отнюдь не в шутку".

После того, как выпили по второй рюмке, женщины отлучились минут на десять — вернулась вдова уже в одиночестве. Молча выпила ещё рюмку и обратилась к Брызгалову:

— Видите, Геннадий Ильич, ваши указания я выполняю чётко. Лидия Александровна сейчас очень надёжно скована. Да к тому же на такой короткой цепи, что может только лежать на правом боку, носом уткнувшись в стенку. Но вы, скажите, пожалуйста, так до сих пор считает? Сегодня — как и вчера? Что есть опасность самоубийства?

— Алла Анатольевна, не знаю. Я ведь не психиатр. Просто после гибели Васечкиной и Олудиной это само собой пришло в голову. А сегодня, по пути в Дубки, имел разговор с Пушкарёвым — не мне вам говорить, как он дрожит над своей Верой Максимовной. Так вот, вчера Фёдор Степанович, запаниковав, связался с Кандинским, и знаменитый доктор — сам удивляюсь, но так сказал Пушкарёв — будто бы одобрил моё средство профилактики. Думаю вечером созвониться с ним, и если наше медицинское светило сообщит что-то важное — сразу же перезвоню вам.

Собравшиеся в клубе, дожидаясь вдову, не садились за общий стол, а выпив и закусив у буфетной стойки, тихо переговаривались, образовав разрозненные группы, соединённые несколькими, не имеющими постоянной "прописки" мигрантами. Чувство общей неприкаянности усиливалось с каждой минутой, и, задержись Алла Анатольевна хотя бы немного сверх обещанного получаса, чинный порядок поминальной трапезы, даже несмотря на присутствие батюшки, мог бы нарушиться сам собой. Однако вдова не опоздала, гости уселись за стол, поминки плавно двинулись по накатанной колее.