Чтение онлайн

В глубине лужайки, около мшистого пня, разлеглось несколько человек. Они только что вышли из тарантаса. Посредине высилась голова Теркина, сидевшего спиной к лесу. Немного в стороне прилег Хрящев, в парусинной блузе и парусинной же большой шляпе, на зеленом подбое; он называл ее почему-то "брылём". По бокам, подобрав ноги углом, сидели капитан Кузьмичев и Аршаулов, все такого же болезненного вида, как и год назад; очень слабый и потемневший в лице, одетый тепло, в толстое драповое пальто, хотя было и в тени градусов восемнадцать.

Он все еще жил в Кладенце, где Теркин нашел ему постоянную работу - надзор за складами по его пароходно-торговому делу. Здоровье его падало, но он этого не примечал и верил в то, что поправится.

Его послали на кумыс; он с трудом согласился; но захотел навестить сначала Теркина и прибежал к нему накануне на пароходе. Капитан Кузьмичев - теперь командир "Батрака" - зашел в Заводное грузить дрова и местный товар; но просидел целые сутки из-за какой-то починки. Он должен был везти Аршаулова книзу, до самой Самары.

Всякому было видно, как бедняга плох; но Аршаулов, еще более спавший с голоса, смотрел весело и порывался говорить. Кашель затруднял его речь и часто доходил до судорожных припадков; он хватался за грудь, ложился боком и томительно отхаркивал, а потом, со словами: "Это ничего! извините!" - вступал так же пылко в новый разговор.

Теркин показывал им сегодня оба заказника, на обоих берегах Волги; показал и пожарище. В усадьбе он успел представить их невесте; но остальных членов семьи они не видали, чему он был, в сущности, рад.

Как-то особенно отрадно было у него на душе в эту минуту вместе с горьким осадком от мысли, что такой славный "фанатик", как Михаил Терентьевич Аршаулов, обречен на скорую смерть...
– Но он не сознавал этого, стало - не страдал.

Живо вспомнились ему все переходы их бесед в Кладенце... С того времени многое запало ему в совесть, под горячим обаянием веры в народ и жалости к нему этого горюна, считающего себя теперь счастливцем.

– Очень бы мне, братцы, хотелось, - заговорил он, - сделать вас участниками моего перехода в состояние женатых людей, да грешно было бы задерживать вас.

– Я бы остался, Василий Иваныч, - сказал Аршаулов чуть слышным звуком.

– Нет, поезжайте!.. Обвенчаемся мы не то через две недели, не то через месяц, где же вам ждать!.. Вы мою Саню видели; кажется, она вам обоим пришлась по вкусу?..

– И весьма!
– крикнул весело Кузьмичев.

– Вот и мудрец одобряет.
– Теркин кивнул головой Хрящеву, который придвинулся к ним.
– Я Антона Пантелеича в шафера за это возьму.

– Мне непозволительно, - шутливо заметил тот и снял свой "брыль".
– Я ведь вдовьего сана.

– Ничего!.. Свидетелем, во всяком случае, можно быть.

– Много благодарен за честь. Только, кажется, это мне не по чину будет.

– Это почему?
– возразил Теркин, делая в его сторону жест правой рукой.
– Вы, господа, Антону Пантелеичу не верьте! Он только прибеднивается, а у него в голове столько есть всякого добра... да и в сердце также, - добавил он пониже тоном.

Хрящев стыдливо отвернулся.

– Нечего, нечего конфузиться-то!.. Унижение паче гордости. Здесь Антон Пантелеич в своем царстве.

– Что твой леший!
– подсказал Хрящев и детски рассмеялся.

– Не леший, а лесной пестун и созерцатель!.. Господа!
– Теркин обратился к своим гостям.
– Ежели мы с вами сегодня любовались этим заказником, тем, что уцелело от пожара, - это дело рук Антона Пантелеича.

– Ни Боже мой!

– Толкуйте!.. Без вас я бы совсем зарвался, да и сам бы сгинул во мшаре.

– Как это?
– вскричал заинтересованный капитан.

– Василий Иваныч! Пожалуйста!
– заговорил просительно Хрящев.
– Никакого тут подвига не было... Вы бы и сами...

Но Теркин не дал ему договорить и рассказал гостям, как он мог сгореть в мшаре, не явись ему на помощь Антон Пантелеич.

Тот сидел с поникшей головой, обращенной к лесу, и видно было, что ему действительно было неловко.

Когда Теркин кончил, он обернул к ним свое загорелое, с лоском, пухлое лицо и, часто мигая серыми глазками, выговорил с юмором:

– Этак вы меня заставите, Василий Иваныч, подать прошение о выдаче мне медали за спасение погибающих.

– Ладно! Толкуйте!
– крикнул Теркин, и его начало еще сильнее подмывать: выставить напоказ перед этими отличными ребятами-сотрудниками и приятелями - достоинства своего лесовода-мудреца.

– Ведь вот, господа, - он оторвал ветку от молодой сосенки, стоявшей около него, - для вас и для меня лес - известно что такое. Я вот сбираюсь даже удивить матушку-Россию своими делами по сохранению лесов; а ничего-то я не знаю. Да и профессора иного, который книжки специальные писал, приведи сюда - он наговорит много, но все это будет одна книжка; а у Антона Пантелеича каждое слово в глубь прозябания идет.

– Книжка!
– перебил его Хрящев и еще ближе пододвинулся к ним.
– Не извольте относиться к ней свысока. Откуда же и я-то извлек то, о чем маракую? Из книжек. Без науки ничего нет и быть не может в человеческом разумении.

– Нет, не из книжки, а из своего проникновения, из души. Вы влюблены, дружище, во все естество, в каждую былинку, в каждую козявку.

– Есть тот грех! Хе-хе!

Хрящев засмеялся и шутливо закивал головой.

Всем стало очень весело.

– Да вот, - указал Теркин, - хоть эта сосенка! Пари держу, что Антон Пантелеич до тонкости определит, сколько ей лет, так, на глазомер, а не под микроскопом.

– Ну, это не большая премудрость, Василий иваныч! Это каждый мужик бывалый знает.

– Однако!..

– Сколько же ей лет?
– спросил и задорно подмигнул капитан.

Хрящев подполз к сосне, поглядел на нее снизу вверх, пощупал ствол и стал что-то считать, дотрогиваясь до ветвей.

– Видите ли, - начал он медленно и тихо закрыл глаза, - каждый год сосна дает венчик в несколько ветвей. Сколько венчиков, столько и лет, - без ошибки. В этом деревце венчиков до пятнадцати - стало быть, и лет ему пятнадцать. Это вернее, чем ежели теперь срубить у корня и пласты считать, особливо в старом дереве. К коре пласты сливаются, и их надо под лупой рассматривать, чтобы не ошибиться.