Чтение онлайн

– Ничего, все прошло.

– Не сейчас.

– Так я посижу здесь... в зале.

"Сиди!
– злобно и весело подумала она.
– Сиди, голубчик! Долго ты будешь ждать. Не один месяц!"

И вслед за тем она порывисто позвонила и спустила ноги на пол.

Низовьев перевел дыхание и также тихо присел к окну.

– Ах, няня, как ты копаешься! Поскорее!
– кричала Саня в аллее, в нескольких шагах от обрыва, где на скамье виднелась мужская широкая спина и русая голова в черной низкой шляпе.

Федосеевна бережно несла блюдце с ягодами, посыпанными сахаром.

– Приспичило! Успеешь!

– Ну, подай... Я сама донесу.

Саня взяла у нее из рук блюдце и поцеловала ее в голову.

– Няня, милая! Спасибо!

Старуха смотрела ей вслед, заслоняя рукой глаза от последних лучей заката.

Вечер подходил к закату, - ласковый, теплый, с мириадами мошек по дорожкам цветника.

Вот Саня уже подбежала к скамье, где сидит ее жених. Сдержанная усмешка смягчает строгое лицо Федосеевны. Про себя она смекает, что счастие своей воспитанницы вышло через нее. Не наберись она тогда смелости, не войди прямо к приезжему, чужому человеку и не тронь его сердца - не вышло бы ничего.

И он за это не оставит. Не такой человек. Сейчас видно, какой он души. Успокоит ее на старости. И все здесь в доме и в саду будет заново улажено и отделано. Слышала она, что в верхнем ярусе откроют школу, внизу, по летам, сами станут жить. Ее во флигеле оставят; а те - вороны с братцем - переберутся в другую усадьбу. По своей доброте Василий Иванович позволил им оставаться в Заводном; купчая уже сделана, это она знает. Сам он ютится пока в одной комнате флигеля, рядом с нею.

Федосеевна еще раз, вполуоборота, поглядела на пару, сидевшую на скамейке, и пошла, не ускоряя шага, во флигель.

– Ах, какая земляника! Восторг!

Саня ела ягоды с ложки и немного причмокивала.

– Жаднюга вы!
– проговорил Теркин и шутливо взглянул на нее.

Они еще были на "вы".

– Жаднюга, да, - кротко повторила она и даже вздохнула.
– Люблю сладкое поесть. Разве это большой грех?

– Чревоугодием называется.
– Ха-ха! чревоугодием! как страшно!

Но по лицу ее пробежала тень. Она вспомнила про после обеда у тети Марфы, про ее наливки и все, что от них вышло.

– Ей-Богу, я и наливки... полюбила...

– Оттого, что сладки?

– Да, да!

– А от сладкого-то зубки испортятся. Потом каяться будете.

– Буду!
– вымолвила Саня и перестала есть землянику.
– Довольно!

– Докончим! На двоих это не больно много.

"Зачем он говорит: "больно"?
– подумала Саня. Говор Теркина показался ей совсем простым. Но это ее не огорчило. Весь он был такой статный, красивый, так хорошо одевался, по-своему, и так умно говорил со всеми и обо всем. Ей даже нравился небарский звук его речи и некоторые слова, вроде тех, что употребляют мужики и дворовые. Прискучили ей говор и склад речи ее теток и отца. У тети Марфы она знает вперед каждое слово: тетка Павла точно вся шипит или язвит и по книжке читает. У отца выражения благородные, только все одни и те же, и кажется, будто он говорит на каком-то заседании и отстаивает свое достоинство. От самого звука его голоса по ее спине пробегают всегда мурашки дремоты и челюсти начинает поводить.

– Дитятко вы мое!..

Теркин поставил блюдце ягод, откуда он их ел, на край скамейки, взял ее руку и поцеловал. Саня вся зарделась и робко прикоснулась губами к его голове. Жених был с ней сдержан, не лез целоваться, не позволял себе никакой фамильярности в жестах. Это ее трогало, и чувство почти дочерней нежности назревало в ней. Она прекрасно понимала его деликатность и каждый день, как только он утром встречался с ней с глазу на глаз и целовал в лоб, она стыдила себя мысленно, спрашивала: как могла она дойти с таксатором до таких "целовушек"?
– ее институтское выражение.

– Закат-то какой!
– продолжал с тихим волнением Теркин, отведя голову в другую сторону.
– Посмотрите, как вправо-то, вон где за селом леса начинаются, в сосновом заказнике, стволы зажглись розовым светом.

– Да. Как красиво!.. Василий Иваныч. И все это ваше теперь!

– Не мое, а компанейское.

– Это все равно.

– Как все равно? Что вы, голубушка!

– Вы у них всему голова.

Саня обернулась к нему и дурачливо кивнула головой. Теркин рассмеялся и замолчал. Совсем еще неразумное чадо, барышня-институтка, не знает жизни, ума непрыткого, натуры рыхловатой. И он ее выбрал в подруги на всю жизнь!.. И никакой в нем думы и тревоги и жалости к своей холостой свободе.

"Чудно!" - вымолвил он про себя, чувствуя, как что-то простое, мужицкое, только без мужицкого презрения к "бабе", заливает его душу. Что тут разбирать да анализировать? Надо семьей обзаводиться; сладко и лестно - отдать свою тихую, прочную любовь вот такому немудрому, беззащитному "суслику". Это слово, брошенное Серафимой в припадке женской ярости, полюбилось ему.

– Василий Иваныч!
– окликнула его Саня.
– Посмотрите... там за селом вправо, за вашим лесом... дым какой... Что это? Неужели пожар?

Он встрепенулся, встал, отошел к самому обрыву, воззрился своими дальнозоркими большими глазами, и внутри его сейчас же екнуло.

Дым в надвигавшихся сумерках расстилался действительно правее от села, за сосновым заказником.

"Лесной пожар!" - выговорил он про себя, и ладони рук у него захолодели. Заказник шел по левому берегу Волги широкой полосой и сливался с другой лесной дачей.

– Ведь там предводительское имение?
– спросил он быстро Саню.

– Кажется... Там он не живет... а завод у него...

– Завод?

Он начал ходить взад и вперед по площадке.

– Вы боитесь, Василий Иваныч, за ваш лес?..

– Только бы лес не горел! Выше этой беды нет!

Саня ничего не ответила и опустила голову.

В аллее показалась длинная фигура отца ее.

– Иван Захарыч!
– громко окликнул Теркин. Пожалуйте сюда поскорее! Видите дым? Что это может быть?

Иван Захарыч двигался так же медленно. В домашней голубоватой тужурке, выбритый и с запахом одеколона, он курил сигару и шел, не сгибая колен. С самого дня продажи усадьбы он имел вид человека, чем-то обиженного и с достоинством носящего незаслуженный им крест.

– Что вы изволите?
– спросил он чопорно.

– Да вот дым... Что это?

– Едва ли не леса горят, - процедил он.

– Едва ли!.. Ха-ха!..

Теркина взорвало. Он подошел к нему, взял его за пуговицу его сюртука и заговорил пылко и скоро:

– Ну, а если б вот на ваших глазах начало драть заказник - вы бы тоже ухом не повели, благо вы его продали?

– Не знаю-с...

– Вот так вотчинное чувство!.. Что не мое, то пропадай пропадом.

– Это еще далеко, - все так же чопорно и невозмутимо продолжал Иван Захарыч.
– Там завод Петра Аполлосовича и еловый лесок... Где-нибудь там занялось; деревень в той местности нет; да и дым, надо полагать...