Василий Тёркин
Шрифт:
Он смирялся. Его стало манить домой, в то село, на которое он так долго злобствует, хотелось простить кровные обиды...
XXVIII
До села Кладенец было ходу верст пять. Пароход "Стрелок" опоздал на несколько часов. Шел уже десятый час, а ему следовало быть у пристани около семи. Проволочка случилась в Балахне, с нагрузкой, повыше города маленько посидели на перекате. Воды в реке прибывало с конца августа.
Сентябрьская холодноватая ночь спустилась на реку, и фонари парохода яркими тонами резали темноту. На палубах, передней и задней, бродили совсем черные фигуры пассажиров. Многие кутались уже в теплые пальто и чуйки на меху - из мещан и купцов, возвращавшихся последними из Нижнего с ярмарки.
На носовой палубе сидел Теркин и курил, накинув на себя пальто-крылатку. Он не угодил вверх по Волге на собственном пароходе "Батрак". Тот ушел в самый день его приезда в Нижний из Москвы. Да так и лучше было. Ему хотелось попасть в свое родное село как можно скромнее, безвестным пассажиром. Его пароход, правда, не всегда и останавливался у Кладенца.
Давно он там не был, больше пяти лет. В последний раз - выправлял свои документы: метрическое свидетельство и увольнительный акт из крестьянского сословия. Тогда во всем селе было всего два постоялых двора почище, куда въезжали купцы на больших базарах, чиновники и помещики. Трактиров несколько, простых, с грязцой. В одном, помнится ему, водился порядочный повар.
Все это мало его беспокоило. Он и вообще-то не очень привередлив, а тут и подавно. Ехал он на два, на три дня, без всякой деловой цели. Желал он вырвать из души остаток злобного чувства к тамошнему крестьянству, походить по разным урочищам, посмотреть на раскольничью молельню, куда проникал мальчиком, разузнать про стариков, кто дружил с Иваном Прокофьичем, посмотреть, что сталось с их двором, в чьих он теперь руках, побывать в монастыре. К игумену у него было даже письмо, и он мог бы там переночевать, да пароход угодит в Кладенец слишком поздно, и ему не хотелось беспокоить незнакомого человека, да еще монаха, может быть, в преклонных летах.
Встреться он с кем-нибудь из своих промысловых приятелей, с одним из остальных пайщиков "товарищества" и начни он им говорить, зачем он едет в Кладенец, вряд ли бы кто понял его. Один бы подумал: "Теркин что-то несуразное толкует", другой: "притворяется Василий Иваныч; должно быть, наметил что-нибудь и хочет сцапать".
Ничего он не желал ни купить, ни разузнавать по торговой части. Если б он что и завел в Кладенце, то в память той, кому не удалось при жизни оделить свой родной город детской лечебницей... Ее деньги пойдут теперь на шляпки Серафимы и на изуверство ее матери.
– Больно уж поздно, - обратился к нему пассажир
в теплой чуйке, подсевший к нему незадолго перед
тем.
– Никак, часов десять?
Теркин вынул часы, зажег спичку и поглядел.
– Четверть одиннадцатого.
– А нам еще добрых три, коли не четыре, версты
до Кладенца.
– Вы сами оттуда будете?
– Оттуда, господин.
– По торговой части?
По говору он узнал тамошнего уроженца. Пассажир был сухопарый, небольшого роста, с бородкой, в картузе, надетом глубоко на голову. Вероятно, мелкий базарный торговец.
Теркин повторил вопрос.
– Нешт/о! Бакалеей займаемся!
– За товарцем к Макарию небось ездили?
– Поздненько угодил-то. Армяне совсем расторговались... Которая бакалея осталась в цене... Да заминка у меня вышла... И хворал маленько... Ну, и опоздал.
– Вы уроженец тамошний, кладенецкий?
Лицо торговца он хорошо мог разглядеть вблизи;
но оно ему никого не напоминало.
– Мы коренные, тутошние.
– Из бывших графских?
– Да, из графских. А вы, господин, наше село, чай,
знаете?
– Немножко.
– И теперь туды же?
– Туды.
– У кого же остановитесь? У знакомца?
– На постоялом.
– Чернота у нас на постоялых-то дворах.
– Кочнев держит по-прежнему?
Торговец вгляделся в Теркина, но не узнал его.
– Кочнев?
– переспросил он.
– Давно уж приказал долго жить. Зятья его... народ шалый... Совсем распустили дело... Прежде и господам не обидно было въехать, а ноне - зазорно будет. Только базарами держится.
Торговец говорил слабым голосом, очень искренно и серьезно.
– Где-ни6удь притулюсь. Я всего-то на два дня.
– Номера есть, господин.
– Настоящие номера?
– Как следует... С третьего года. Малыш/ова, против Мар/инцева трактира. Около базарных рядов. Или вы еще не бывали у нас николи?
– Как не бывать. И трактир этот помню; только против него лавки были, кажется.
– Точно. Допрежь торговали. Теперича целый этаж возведен. Тоже спервоначалу трактир был. Номера уж... никак, четвертый год. Вот к пристани-то пристанем, так вы прикажите крикнуть извозчика Николая. Наверняка дожидается парохода... У него долгуша... И малый толковый, не охальник. Доставит вас прямо к Малыш/ову.
Все это было сказано очень заботливо.
"Добряк, - подумал Теркин, - даром что базарный торгаш. Может, раскольник?"
– Вы по молельне будете?
– спросил он.
– Я-то? Нет, господин, мы - православные.
– Кто же у вас старшиной? Все тот же?.. Как бишь он прозывался?
Теркин нарочно не хотел произнести имени старшины Малмыжского.
– Сунгуров.
– А Малмыжский?
– не утерпел Теркин.
– Он давно ушел из старшин... Скупщиком стал.
– Каким?
– Да всяким. И у кустарей... сундуки скупает, и ножевой товар... Зимой хлебом промышляет, судачиной.
– Разжился, стало быть?
– Как не разжиться... И в старшинах-то лапу запускал в обчественный сундук. Мало ли народу оговорил!.. И на поселение посылал... Первого - Теркина, Ивана Прокофьича. Обчественник был... Таких ноне не видать чтой-то...
– А вы Ивана Прокофьича знавали?
– спросил Теркин, сдерживая волнение.
– Как не знавать. Старик - настоящий радетель был за мирской интерес. Царствие ему Небесное!
Теркин почувствовал, что к глазам его подступают слезы. Но он не хотел объявлять, как ему доводился Иван Прокофьич.
Торговец приподнялся.
– Вот, господин... Попомните: извозчик Николай... Так и скажите - к Малыш/ову. Время и за кладью присмотреть. Вон и Кладенец наш... видите обрыв-то... темнеется... за монастырем...
– Спасибо вам!
– выговорил Теркин и сам встал.
– Так вы в рядах торгуете, по базарным дням?
– У меня и на неделе лавочка не запирается.
– А по фамилии как?