Вавилон. Сокрытая история
Шрифт:
– Из-за их нехватки? – уточнил Робин.
– Из-за скупости и ревности, – ответила профессор Крафт. – Дефицита серебра мы никогда не испытывали [115] . Мы просто не любим профессоров Кембриджа. Мелкие назойливые выскочки, считающие, будто могут обойтись собственными силами.
– Никто не поедет в Кембридж, если может найти работу здесь, – сказал профессор Чакраварти. – Печально.
Робин бросил на него удивленный взгляд.
– Хотите сказать, что страна развалится из-за склок ученых?
115
Например, в резонансных стержнях не было необходимости использовать алфавит Бареша, ученые Вавилона создали его исключительно для того, чтобы этой технологией не могли воспользоваться посторонние. Поразительно, как в академической среде искусственно создавалось впечатление о нехватке ресурсов.
– Ну да. – Профессор Крафт поднесла к губам чашку. – Это же Оксфорд, чего вы ожидали?
И все же парламент отказывался идти на переговоры. Каждый вечер министерство иностранных дел присылало одну и ту же телеграмму, всегда изложенную в приказном тоне: «прекратите забастовку немедленно». Через неделю в телеграммах перестала упоминаться амнистия. А потом начались угрозы: «прекратите забастовку немедленно тчк или войска возьмут башню штурмом».
Очень скоро последствия забастовки стали катастрофическими [116] . Одной из главных проблем оказались дороги. В Оксфорде, а в большей степени в Лондоне, городские власти столкнулись с серьезными трудностями – как управлять потоком повозок, лошадей, пешеходов, дилижансов, кебов и фургонов без заторов и аварий? Серебряные пластины препятствовали образованию заторов, укрепляли деревянные мостовые, регулировали движение на перекрестках, поддерживали ворота и мосты, обеспечивали экипажам плавные повороты, пополняли запасы воды в насосах для борьбы с пылью и делали лошадей послушными. Без Вавилона все эти приспособления стали выходить из строя одно за другим, и в результате погибли десятки человек.
116
Ужасные новости им сообщил Эйбел. На реке Черуэлл столкнулись две баржи, потому что их навигационные системы вышли из строя. Три человека погибли, оказавшись в ловушке в затопленных каютах. В Джерико под колесами потерявшего управление экипажа погиб четырехлетний ребенок. А в Кенсингтоне обрушилась колокольня в церкви и погребла под собой семнадцатилетнюю девушку и ее возлюбленного.
Транспорт стал той костяшкой домино, которая вызвала новые бедствия. Бакалейщики не могли пополнить запасы. Пекари не могли привезти муку. Врачи не могли принять пациентов. Адвокаты не могли попасть в суд. В богатых кварталах Лондона использовалась словесная пара профессора Ловелла, в которой обыгрывался китайский иероглиф ? (фу), означающий «помогать» или «содействовать». Изначально этот иероглиф относился к бортам повозки. В середине января профессор Ловелл собирался приехать в Лондон, чтобы обновить пластины. А теперь экипажи вышли из строя, на них стало слишком опасно ездить [117] .
117
В среду столкнулись две повозки, одна из которых везла бочки с дорогим бренди. Когда по улице растеклись запахи, толпа прохожих бросилась черпать бренди руками, выглядело это очень забавно, пока не появился мужчина с зажженной трубкой, и улица вместе с людьми и лошадьми превратилась в пылающий ад со взрывающимися бочками.
Лондон ждали те же напасти, что уже происходили в Оксфорде, потому что из-за близости к Вавилону Оксфорд больше любого другого города зависел от серебра. А Оксфорд погибал. Его жители разорялись, голодали, магазины не работали, реки перестали быть судоходными, рынки закрылись. Из Лондона пытались привезти продовольствие и другие необходимые товары, но дороги стали опасны, а поезда из Паддингтона в Оксфорд больше не ходили.
Башню стали атаковать в два раза чаще. Улицы наводнили горожане вместе с солдатами, они выкрикивали ругательства в сторону окон, устраивали потасовки с забастовщиками на баррикадах. Но это ничего не меняло, потому что никак не могло нанести ущерб засевшим в башне, ведь сжечь ее или взорвать мешала охранная система. И лишь переводчики могли положить конец мучениям горожан.
«У нас только два требования, – написал Робин в нескольких листовках, с помощью которых теперь реагировал на возмущение горожан. – И парламенту это известно. Отказаться от объявления войны и объявить амнистию. Ваша судьба в руках парламента».
Он требовал, чтобы Лондон капитулировал, прежде чем произойдет что-то ужасное. Но знал и надеялся, что Лондон не сдастся. Теперь Робин полностью принял теорию Гриффина о насилии: угнетатель никогда не сядет за стол переговоров, пока считает, что ничего страшного не случится. Нет, должна произойти катастрофа. А пока все угрозы оставались только гипотетическими. Лондон должен испытать настоящие страдания, чтобы чему-то научиться.
Виктуар это не нравилось. Каждый раз, поднимаясь на восьмой этаж, они спорили, какие резонансные стержни выдернуть и сколько. Робин хотел уничтожить пару десятков, она – только два. Обычно они приходили к согласию на пяти или шести.
– Ты слишком торопишь события, – сказала она. – Ты даже не дал им возможности ответить.
– Они могут ответить когда угодно, – возразил Робин. – Что им мешает? Войска уже здесь…
– Войска здесь, потому что ты к этому подтолкнул.
Он нетерпеливо засопел.
– Прости, но я не такой чувствительный.
– Я не чувствительная, просто хочу быть разумной. – Виктуар скрестила руки на груди. – Все происходит слишком быстро, Робин. Слишком много всего навалилось. Нужно подождать, пока общество будет настроено против войны…
– Этого мало, – настаивал он. – Если им было плевать на справедливость, то и сейчас ничего не изменится. Работает только страх. Это просто тактика…
– Нет, это не тактика. – Ее голос стал резче. – А твое горе.
Робин не смел повернуться. Ему не хотелось видеть лицо Виктуар.
– Ты же сама сказала, что хочешь спалить тут все дотла.
– Но больше этого я хочу, чтобы мы выжили, – ответила она, положив ему руку на плечо.
В конце концов, невозможно было определить, какое значение имеет скорость разрушения экономики. Решение оставалось за парламентом. В Лондоне продолжались дебаты.
Никто не знал, что происходит в палате лордов, известно было только, что ни виги, ни радикалы не имели численного перевеса для уверенного голосования. Газеты писали о настроениях общества. В основном мнение широкой публики соответствовало ожиданиям Робина: война в Китае – это защита национальной гордости, не что иное, как наказание за оскорбления, нанесенные китайцами Британии, захват Вавилона иностранными студентами – государственная измена, а баррикады в Оксфорде и забастовки в Лондоне – дело рук злобствующих неудачников, и правительство должно твердо противостоять их требованиям. В воинственных статьях подчеркивалось, с какой легкостью Британия победит Китай. Совсем незначительная война, и войной-то не назовешь: достаточно выстрелить нескольким пушкам, и в тот же день китайцы признают поражение.
Газеты никак не могли определиться с мнением о переводчиках. Провоенные издания предложили с десяток теорий. Переводчики в сговоре с коррумпированным китайским правительством. Или сообщники индийских мятежников. Они просто злобные, неблагодарные люди, имеющие только одно желание – навредить Англии, укусить руку, которая их кормила, и это не требовало дополнительных объяснений, потому что в такой мотив британская общественность моментально поверила. «Никаких переговоров с Вавилоном!» – обещали члены парламента из всех партий. Британия не склоняется перед иностранцами [118] .
118
Газеты всегда называли забастовщиков иностранцами, китайцами, индийцами, арабами и африканцами, не обращая внимания на профессора Крафт. Они никогда не были оксфордцами или англичанами, только чужаками, которые пользовались благами Оксфорда, а теперь держали страну в заложниках. Вавилон стал синонимом иностранщины, что удивительно, поскольку прежде Королевский институт перевода считался национальным достоянием, квинтэссенцией всего английского. Но Англия и английский язык всегда были больше обязаны бедным, низкородным и иностранцам, чем хотелось бы признать. Английское слово vernacular, разговорный язык, произошло от латинского verna, означающего «домашний раб»; и это подчеркивает исконность, семейное происхождение разговорного языка. Но корень verna также указывал на низменное происхождение языка, на котором говорили сильные мира сего; термины и фразы, придуманные рабами, рабочими, нищими и преступниками, разного рода вульгаризмы проникли в английский язык, пока не стали совершенно естественными. И английский язык нельзя было назвать сугубо местным, потому что он заимствовал слова со всего мира. Альманах и алгебра пришли из арабского, пижама – из санскрита, а кетчуп – из китайского. И когда оказался под угрозой образ жизни английской элиты, истинные англичане, кем бы они ни были, попытались избавиться от того, что их породило.
Но не все газеты выступали против Вавилона или за войну. Вообще-то, на каждую статью, призывающую немедленно разобраться с Кантоном, приходилась другая (пусть и в более мелком, более радикальном издании), называвшая войну надругательством над моральными и религиозными принципами. «Обозреватель» обвинял партию войны в жадности и гонке за наживой, «Наблюдатель» называл войну безоговорочным преступлением. «Опиумная война Джардина – это бесчестье», – заявлял заголовок статьи в «Защитнике». Другие были менее тактичны: «Наркоделец хочет запустить свои грязные лапы в Китай», – утверждал «Политический вестник».
Каждая социальная группа в Англии имела свое мнение по этому поводу. Аболиционисты выступили с заявлением в поддержку забастовщиков. Так же поступили и суфражистки, хотя и не так громко. Христианские организации печатали брошюры, возмущаясь распространением наркотиков среди невинных людей, хотя евангелисты, выступающие за войну, в ответ возражали, что на самом деле заставить китайский народ открыть страну для свободной торговли – это Божий промысел.
Тем временем в своих публикациях радикалы утверждали, что свободная торговля с Китаем противоречит интересам английских рабочих. Решительнее всех выступили в поддержку забастовщиков чартисты, движение разочарованных фабричных рабочих и ремесленников; чартистский листок «Красный республиканец» назвал переводчиков героями рабочего класса.