Чтение онлайн

— Прочел я ваши письма и совершенно с вами несогласен. Вы все преувеличиваете. То, что говорится в минуту раздражения, вы объясняете, как обдуманный план. А если б оказалось, что вы правы, тем лучше: это дало бы мне свободу действий.

Я сообщил Л. Н. о приезде Сергея Львовича. Он пошел в комнату Софьи Андреевны и сказал ей об этом. Я слышал как она спросила, кто ему сказал об этом.

Л. Н. ответил:

— Гольденвейзер пришел сейчас ко мне и сказал об этом.

Она почему-то взволновалась и сказала:

— Гольденвейзер приехал, а я не знаю, — может быть, испугалась, что не заметила, как я прошел ко Л. Н.

Софья Андреевна прошла мимо меня, косо на меня посмотрела и сухо со мной поздоровалась.

Мы вышли в залу. Поздоровавшись с Сергеем Львовичем, Софья Андреевна стала подозрительно выспрашивать его, откуда и как он приехал. (Очевидно она предполагает, что его могли вызвать.) Когда все стали выражать радость по поводу его приезда, она заметила:

— Как тебе все рады, Сережа. Ты должен быть доволен.

Мы с Л. Н. сели играть в шахматы. Тут же сидела Софья Андреевна, разговаривала с Сергеем Львовичем о корректурах и среди разговора стала с сожалением говорить, что ей какой-то лейпцигский издатель предлагал миллион за право издания сочинений Л.H., что надо закрепить за собой права, что она теперь занята изданием — уж взялась, так не бросит, но что это ужасно трудно. Все это она говорила, как всегда, перескакивая с одного на другое, без всякой логической связи.

Кончивши партию, я уехал. Перед отъездом я зашел к Александре Львовне. Она сидела у Душана и вклеивала некоторые письма в свой дневник. Я подождал, пока Александра Львовна кончила работать, потом взял у нее тетрадь и уехал.

Из дневника Л. Н.

«Человек сознает себя Богом, и он прав, потому что Бог есть в нем. Сознает себя свиньей, и он тоже прав, потому что свинья есть в нем. Но он жестоко ошибается, когда сознает свою свинью Богом».

28 июля. Нынче часа в 4–4 '/2 в Телятенки приехали Александра Львовна и Сергей Львович. Сергей Львович зашел ко мне сыграть партию в шахматы, а Александра Львовна поехала в Ясную.

…Сыграв две партии, мы вместе с Сергеем Львовичем отправились в Ясную. Мы приехали во время обеда. Л. Н. спросил меня о здоровье. Я сказал, что здоровье недурно.

В Ясной С. АСтахович. За обедом не было ничего особенно интересного. Стахович и Лев Львович разговаривали о наводнении в Париже.

После обеда С. А. Стахович прочла по просьбе Л. Н. вслух рассказ Милля «Le repos hebdomadaire». Л. Н. сказал про этот рассказ:

— Это лучший во всей книжке — «игрушечка». С. А.Стахович сказала, что русские хуже пишут. Л. Н. вспомнил Куприна и сказал, что он значительно выше Милля.

— Я теперь не работаю, беру иногда его книгу и что его ни раскрою, все хорошо. А у Милля эти два рассказа — хороши (второй — «Biche ecrasee»), а в остальных чувствуется выдумка, видишь, что он хочет придумать что-нибудь необыкновенное.

Стахович стала читать другой его рассказ, а мы с Сергеем Львовичем пошли наверх, так как я хотел ему сказать свое мнение о его новой работе над шотландскими песнями.

Софья Андреевна, не зная куда и зачем мы пошли, подозрительно посмотрела нам вслед и сейчас же пришла в залу; но увидав, что мы заняты музыкой, стала что-то читать за круглым столом. Немного погодя, в комнату заглянул Л.H., но сейчас же ушел. Когда мы играли последнюю песню, он пришел опять и спросил:

— Это русская песня?

Узнав, что шотландская, он удивился, что она так похожа на русскую. Он попросил сыграть ему еще какую-нибудь. Я сыграл А — с1иг’ную, которая ему очень понравилась.

Мы стали с Л. Н. играть в шахматы. Софья Андреевна села тут же. Л. Н. сказал мне:

— Только что я просил Владимира Григорьевича узнать у Сытина про «Круг Чтения», а он подучил от него телеграмму, что все набирается и печатается, а часть в цензуре.

Софья Андреевна стада бранить Черткова:

— Нашли кому поручить! Мы с Сашей предлагали сами напечатать и давно бы напечатали!

Потом Софья Андреевна стала расспрашивать Л. Н. про книжечки («Путь жизни») и никак не могла понять связи между этими книжками и книгой «На каждый день».

Партия наша затянулась довольно долго. Софья Андреевна встала и ушла. Как только она вышла, пришел Лев Львович. Они как будто условились по возможности не оставлять Л. Н. ни с кем из нас наедине.

Мы кончили играть. Я попросил привести себе лошадь и сказал, что так как я в шарабане, то поеду рано, чтобы не было очень темно.

Л. Н. пошел к себе и сказал:

— Посмотрим, что на небе делается.

Я пошел за ним. Мы вышли на балкон. Было ясно, и небо все покрыто звездами. Я спросил:

— Как вы себя чувствуете?

— Да плохо: все печень болит, слабость и, главное, умственно слаб, совсем не могу работать.

— А не очень тяжело вам?

— Нынче у нас получше. Вы не видали Владимира Григорьевича?

— Нет.

— Он от Тани письмо получил. Она советует ему уехать. Я совершенно с этим не согласен.

Я спросил Л.H.:

— Вы не рассердились вчера на меня за мое письмо?

— Нисколько, что вы? Только вы оба, любя меня, преувеличили. Я думаю, что все не так плохо, как вы думаете. А если это так, то я даже рад, хотя иго очень дурно и эгоистично — значит, я рад, что они окажутся так дурны, — но тогда я буду совершенно перед своей совестью свободен. Но я уверен, что вы из страха за меня все преувеличили.

— Дай Бог, чтобы вы были правы, — с сомнением заметил я.

— Одно, что меня вчера смутило, — сказал Л. H., — вы слышали, как она вчера говорила о миллионе, который ей предлагал издатель? Видно, что эта мысль у нее сидит в голове.

Я побыл еще немного в зале. Л. Н. сидел на кушетке. Не помню по какому поводу он сказал:

— Как это еще не придумали искусства запахов?

Я сказал, что были попытки. Л. Н. сказал:

— У животных обоняние — их сильнейшее чувство. — Потом прибавил еще:

— Наш брат, господа, с жиру чего не выдумают!

Л. Н. спросил, где СА. Стахович, и я пошел искать ее.

Они (Софья Андреевна, Стахович, Мария Александровна и Варвара Михайловна) сидели в библиотеке. Стахович прошла в залу, а Софья Андреевна остановилась со мной на площадке и стала о чем-то говорить. Вдруг внизу стукнула дверь. Она вся вздрогнула и сказала: