Чтение онлайн

30 августа, Ясная Поляна. Я здесь уже три дня. Л. Н. говорил с Ильей Львовичем и с кем-то еще о земледелии и о новом ручном орудии «планет».

Л. Н. сказал:

— Поразительно, как мало технических изобретений и усовершенствований сделано в области сельского хозяйства сравнительно с успехами промышленности.

Потом Л. Н. сказал еще:

— Рёскин говорит о том, насколько дороже всяких усовершенствований и технического прогресса — человеческие жизни, которые губятся для их достижения.

О Рёскине Л. Н. сказал еще:

— С Рёскином спорить трудно: у него одного больше ума, чем у всего английского парламента.

Л. Н. с большой любовью говорит о Пушкине. Он раскрыл книгу с его портретом, смотрел довольно долго на его лицо и с каким-то особенным чувством сказал:

— Экое прекрасное лицо!

Говорили о болезни Чичерина, о том, что он, кажется, впадает в детство. Л. Н. сказал:

— Я благодарю Бога, что еще не совсем одурел.

Я понес раз пальто Л.H., ушедшему гулять, и встретил его на шоссе. Мы пошли вместе домой и шли вдоль поля. Л. Н. увидал плохие зеленя и сказал:

— Мой хозяйский глаз возмущается: Бог знает, как засеяно!

Когда мы подошли к границе яснополянского сада, то услыхали громкие детские голоса, а вскоре и увидали большую пеструю толпу деревенских ребят, о чем-то совещавшихся. Они заметили Л. Н. и стали то подсылать друг друга к нему, то, наоборот, — робеть и прятаться. Л. Н. очень заинтересовался ими и подозвал их. Они стали подходить, сначала робко, один по одному, но постепенно подошли все. Особенно я помню одного в серых ситцевых полосатых штанах, в рваном картузе и рубахе и в огромных тяжелых, должно быть отцовских, сапогах.

Л. Н. показал им свою складную палку, которая имела большой успех. Он спросил их, что они здесь делают. Оказалось, что они рвали «дули» и за ними погнался сторож. Л. Н. пошел с ними. По дороге он их расспрашивал про их родителей. Один оказался сыном Тараса Фоканыча. Л. Н. сказал мне:

— Это был один из самых моих лучших учеников. Какое это было хорошее время! Как я любил это дело! И, главное, никто не мешал. Теперь мне во всем мешает эта популярность: что ни сделай, обо всем будут говорить. А тогда никто ничего не знал и не мешал, ни чужие, ни семейные. Впрочем, тогда и семьи ни у кого еще не было.

Когда мы дошли до места, Л. Н. сказал детям собирать груши. Они облепили деревья и стали — одни сбивать, другие стряхивать, третьи подбирать. Стоял гам, веселый детский крик, и фигура старого, доброго Л.H., с любовью стерегущего ребят от нападения сторожа, была трогательна до слез… Тут же подошли еще два мужика, старый и молодой, — советоваться о каком-то привлечении их к суду.

12 сентября. Нынче получил открытку от Марии Львовны от 10 сентября: «У нас все хорошо. Несмотря на отвратительную погоду, здоровье недурно. «Хаджи — Мурат» все растет, все лучшает и очень радует. Красоты удивительные. Винт немного выдохся. Играют реже и с меньшим азартом. Посетителей чужих ужасно много, и это тяготит. Вот и все… Общее настроение хорошо».

26 сентября. В яснополянском доме был пожар: на чердаке тлела балка как раз над комнатами Л. Н. Узнав об этом, я написал Софье Андреевне и получил от нее ответ от 24 сентября. Она пишет: «Пожар Л. Н. не испугал; к счастью, я вовремя усмотрела, что горит на чердаке. Если бы Л. Н. лег спать и мы не заметили бы, что горит, — то потолок мог бы на него обрушиться в ту же ночь. Теперь почти все готово. К первому октября надеемся устроиться совсем».

9 октября. Нынче приехал из Ясной, где провел два дня. Л. Н. здоров, бодр, работает, гуляет, ездит верхом. Много работает над «Хаджи — Муратом».

Вчера, возвращаясь с прогулки, я сказал Л.H., что замечаю, насколько легче он ходит, чем месяц тому назад. Л. Н. ответил:

— Да, разумеется, в известных пределах, но я заметно все делаюсь крепче, например, присесть на корточки и встать мне теперь ничего не стоит, а еще недавно я не мог этого сделать… Да, и животное радуется.

Я помолчал и сказал ему:

— Если мы верим, что в нашей жизни есть разумное содержание, духовное начало, то я не знаю, почему продлению этой жизни радуется только животное?

Л. Н. ответил:

— Знаете, кто не испытал, едва ли может вполне понять — боишься потерять то спокойствие, ту близость и уверенность в этой близости к бесконечному духовному началу, которую всем существом сознаешь в себе, находясь близко к смерти. Когда же делаешься сильнее, животное радуется, хочется опять жить и боишься потерять то радостное, спокойное сознание близости смерти, в котором находился.

17 октября. Нынче приехала в Москву Мария Львовна и прислала мне открытку. О Л. Н. она пишет: «Отца оставили не совсем здоровым — болел бок, и Никитин боялся, не в легком ли? Ждем телеграммы».

4 ноября. Из письма Марии Львовны от 2 ноября: «У нас все было довольно хорошо, а сегодня у отца опять печень болит, слабость и недомогание. Такая скука для него — эти его, хотя и не очень сильные, но постоянные болезни. «На дне» он получил и как-то в бессонную ночь прочел. Время здесь проводится все так же… Вечером все тот же успокоительный винт. На воздух папа почти не выходит. Теперь «Хаджи — Мурат» вернулся к нему на стол, а «К духовенству» — к нам» (для переписки).

15 ноября. Ездил на один день в Ясную. Провел этот день очень содержательно. Прочитал новую статью Л. Н. «К духовенству». Прочитал только что начатую им «Легенду о сошествии Христа в ад и о восстановлении царства дьявола». Кроме того, я прочел незаконченную автобиографическую драму Л. Н. «Свет во тьме светит».

Л.H., Никитин и я говорили о Достоевском. Л. Н. сказал:

— Вот его некоторые фигуры, если хотите, — они декадентские, но как все значительно!

Л. Н. вспомнил Кирилова из «Бесов» и сказал:

— Достоевский искал веры и, когда описывал глубоко неверующих, свое неверие описывал.

Об отношении Достоевского к либерализму Л. Н. заметил:

— Достоевского, самого пострадавшего от правительства, отталкивала пошлость либерализма.

Л. Н. сказал:

— За шестьдесят лет моей сознательной жизни у нас в России — я говорю о так называемом образованном обществе — произошла удивительная перемена в отношении религиозных вопросов: религиозные убеждения как бы дифференцировались — это нехорошее слово, но я не знаю, как выразить иначе. В моей молодости были три или, вернее, четыре категории, на которые можно было разделить в этом отношении общество.