Чтение онлайн

Когда я пошел домой, Л. H. вышел со мной, чтобы зайти на телеграф. Зашли в телеграфное отделение в одном из переулков Остоженки, где Л. Н. написал и отправил телеграмму Татьяне Львовне по делу молокан.

Испорченный им телеграфный бланк с недописанной телеграммой я сохранил.

7 августа. Приехал в Ясную третьего дня. Я встретил здесь интересный тип крестьянина, обладающего художественным дарованием; он рисует, говорят, поет и подбирает песни на фортепиано, пишет стихи. Это Вячеслав Ляпунов, еще молодой, но, к сожалению, чахоточный человек. Его стихотворение «Пахарь» было напечатано в «Русской Мысли».

1 сентября. 28 августа провел в Ясной, где праздновалось семидесятилетие Л. Н. Было много народу и очень шумно. Особенно значительного ничего не было. Провел я там только один день с утра до вечера.

14 октября. Вчера утром я вернулся из Ясной Поляны, где провел три дня. Я, между прочим, прочитал новую повесть Л.H., «Воскресение». Вторую, еще не отделанную половину, я читал в набросках, написанных на маленьких отдельных листках. Некоторые места были написаны только утром того дня, когда я читал.

За последнее время Л. Н. почти всегда бывал в удивительном настроении какого-то просветления, какой-то необыкновенной молодости всего существа. И какая при этом простота! Когда я, прочитав первую половину «Воскресения», попросил у него вторую, он дал мне папку, всю полную исписанной, большей частью на разной величины кусках, бумаги, и сказал:

— Вот здесь все. Прочтите, если что разберете. Конец еще только набросан.

Я попал в самое «святое святых» его работы. Я видел, как очищает, уясняет свою глубокую, психологическую работу Л.H., как часто маленькая перемена одного штриха влечет за собой полное изменение целого эпизода, как иногда простая перестановка двух отрывков освещает более ярким светом всю картину.

Удивительна сцена, когда Катюша швыряет Неклюдову фотографию и начинает в исступлении говорить ему все, что накипело у нее на сердце: и сто рублей, и желание спастись ею и обрести через нее духовное благо, как прежде она послужила его телу. Она кричит ему: «Ты противен мне, уйди, уйди, я видеть тебя не могу, ты весь мне противен, весь, весь: и плешь твоя, и твой поганый затылок, весь противен, ха, ха, ха!» — и ее истерический хохот и плач, как она упала на постель и вся тряслась от рыданий, а он долго стоял и наконец тихо, мягко положил ей руку на голову. (Сохраняю пересказ этой сцены, так как в окончательной редакции романа она совершенно видоизменена.)

14 ноября. На днях Софья Андреевна дала мне прочесть небольшой, написанный Л.H., отрывок «История матери», начало повести.

11 мая. Говорили о Каткове. Л. Н. высказал мнение, что Катков не был умен.

Софья Андреевна возмутилась и сказала:

— Всякий, кто думает не по — нашему, непременно глуп. На это Л. Н. сказал:

— Свойство глупых людей: когда вы им говорите что- нибудь, они никогда не отвечают на ваши слова, а все продолжают говорить свое. Эта черта всегда была в Каткове. Поэтому-то я и говорю, что Катков был глуп. Вот и в Чичерине есть доля этого, хотя разве их можно ставить приблизительно рядом?

— Впрочем, — прибавил Л.H., — следует уважать всякого человека. У китайцев среди добродетелей упоминается одна — уважение. Просто, без отношения к чему-нибудь определенному. Уважение к личности и мнению всякого человека.

Говорили о древних языках и классическом образовании. Л. Н. сказал:

— Когда я занимался и много читал по — гречески, я мог свободно понимать почти всякую греческую книгу. Я бывал на экзаменах в лицее и видел, что почти всегда ученик понимал только то, что он учил. Новые места были ему непонятны. И действительно, когда в гимназии выучено 80 слов, то правил учили, наверное, 65. При этом ничего нельзя знать.

— Я всегда поражаюсь, как прочно завладевают людьми всякие суеверия. Такие суеверия, как церковь, царь, войско и пр., живут тысячелетия, и люди так к ним привыкли, что они не могут теперь казаться такими необъяснимыми. Но суеверие классического образования создалось у нас в России на моих глазах. Главное, что ни один из самых ярых сторонников классического образования не может представить ни одного разумного довода в пользу этой системы.

Потом Л. Н. прибавил:

— Есть суеверие возможности «школы» в искусстве. От этого и все консерватории, академии художеств. Впрочем, ненормальные формы, которые принимают теперь искусства, не корень зла, а одно из проявлений. Когда изменится религиозное понимание жизни, тогда и искусство найдет свои истинные пути.

Л. Н. еще вернулся к китайской добродетели «уважения» и сказал:

— Отсутствием этого китайского уважения страдают часто и очень выдающиеся люди. Например, в книге Генри Джорджа «Прогресс и бедность» не упоминается вовсе имя Маркса, а в недавно вышедшем посмертном его труде едва уделено Марксу восемь пренебрежительных строк, где говорится о туманности, запутанности и бессодержательности его сочинений.

— Кстати, о неясности и запутанности — она всегда почти служит указанием на отсутствие истинного содержания. Впрочем, есть одно большое исключение — Кант, который писал ужасно, а между тем составляет эпоху в развитии человечества. Он открыл во многом совершенно новые горизонты.

Нынче после обеда Л. Н. ездил верхом в Сокольники и вернулся уже совсем вечером. Тем не менее, когда я и бывшая в Хамовниках М. А. Маклакова (сестра известного адвоката) стали прощаться, он сказал, что выйдет нас проводить.

Маклакова по дороге все ахала, что хочет в деревню.

Л. Н. перебил ее:

— Как я не люблю, когда так преувеличенно бранят город и говорят: на дачу, в деревню! Все зависит от человека, и в городе можно общаться с природой. Вы не помните, — спросил он ее, — был у нас старый дворник Василий? Он всю жизнь жил в городе, вставал летом в три часа и наслаждался общением с природой у нас в саду гораздо больше, чем господа, проводящие в деревне вечера за картами.

— Кроме того, по сравнению с громадною важностью вопроса, как лучше и нравственнее прожить жизнь, вопрос — в городе или деревне — не имеет никакого значения.

Л. Н. раньше, смеясь, сказал:

— Я как-то сказал, только вы не болтайте, я скажу вам по секрету: женщина вообще так дурна, что разницы между хорошей и дурной женщиной почти не существует.

31 июля, Ясная Поляна. Я работаю вместе с Н. Н. Ге (сын знаменитого художника, друга Л. Н.) над корректурами «Воскресения». С чернового экземпляра Л. Н. поправки надо вносить на чистые гранки и приготовлять таких два экземпляра. Черновой остается дома, а чистовые посылаются — один Марксу для «Нивы», другой — в Англию Черткову для английского здания.

Это интересная, но кропотливая и трудная работа. Сплошь да рядом вместо одной печатной гранки приходится переписать заново три — четыре длинные страницы. Часто поправки бывают написаны так тесно, что разбирать их приходится с помощью лупы. Кто не видел этой невероятной работы Л.H., этих бесчисленных переделок, добавлений и изменений иногда десятки раз одного и того же эпизода, тот не может иметь о ней даже отдаленного представления.

Нынче Татьяна Львовна обещала дать мне прочесть повесть Л. Н. «Отец Сергий».