Чтение онлайн

Историки-марксисты, занимавшие левый фланг национальных историографии, отдавали себе отчёт в том, что ведущие позиции в них продолжают занимать наследующие традиции дореволюционной науки «современные антимарксистские течения». Их представители уличались в том, что «в качестве стержневого вопроса» истории рассматривают «борьбу за национальную независимость» своих народов, против «русификаторской и колонизаторской политики» Российской империи. Или, во всяком случае, «дают материал по национальному движению в такой пропорции», что читатели «видят национальный момент основным» — независимо от подчёркивания автором значения экономических факторов. (Имелась в виду историческая концепция марксизма с присущими ей экономическим детерминизмом и истолкованием национального вопроса в качестве производного от вопроса социального.)

Другое дело, что в официальной исторической науке послевоенного периода не только не признавалось наличие «национальных школ», но вообще не ставился вопрос об эволюции национальной исторической мысли в советское время. В пятом томе академического издания «Очерки истории исторической науки в СССР», посвященном развитию советской историографии проблем отечественной истории с середины 30-х до конца 60-х годов XX века, оказавшемся последним актом масштабной историко-научной рефлексии советского историознания в условиях советского строя, выделение национальных историографических комплексов отсутствует. Намёк на некую специфику развития историографии в национальных регионах можно усмотреть в наблюдениях авторов «Очерков», касающихся освещения истории становления советского государства: «Все работы об автономных республиках были написаны местными историками и изданы, как правило, местными издательствами, что стало важным показателем культурного и научного роста исследовательских кадров в ранее отсталых окраинах страны»{7}. В издании встречаются термины «историки союзных республик», «многонациональная армия историков», хотя в целом — согласно господствующей историографической концепции — и в центре, и на местах работали специалисты, исчерпывающая характеристика которых содержалась в определении «советские историки». Показательно, что не была реализована заявленная в предыдущем томе «Очерков» (1966 г.) задача — рассмотреть в «специальном томе» проблемы борьбы с буржуазным национализмом в историографии 1920-х — начала 1930-х годов.

Спустя год после появления последнего тома «Очерков» было опубликовано, как заявлено в аннотации, «наиболее полное историографическое обобщение исследований по истории Украины»{8}. Для подтверждения «высокой зрелости» историознания на Украине авторы избирают соответствующую методику: издание предпринято в виде дополнительного тома к многотомной «Истории Украинской ССР». Его разделы повторяют тематизацию, лежащую в основе многотомника. Историографические сюжеты оказываются в роли историографических обзоров, предпосланных позитивному изложению отдельных периодов истории Украины. Тем самым авторы историографического исследования избавили себя от необходимости разработки периодизации украинской историографии в целом, уклонились от обобщающей характеристики её комплексов и полос развития. Критика видных украинских историков — С. Антоновича, М. Грушевского, М. Кулиша — с позиций советского марксизма послесталинского времени «рассыпана» по всему изданию, будучи привязанной к вопросам проблемной историографии. Дореволюционная историография Украины на страницах книги предстаёт как «предыстория подлинно научного изучения истории Украины», развёрнутого советскими историками на основе марксистско-ленинской методологии.

Данный унифицированный подход имеет под собой определённые основания. На них, по сути дела, опираются историки в постсоветское время, продолжая вслед за советской историографией фактически игнорировать проблему национальной мысли советского периода. Эти исходные посылки обнажены М. Геллером: «Советские историки обеими руками писали то, что от них требовали. Это не значит, что они писали всё время одно и то же. Их взгляды менялись в зависимости от решения высшей инстанции, как говорят — колебались вместе с линией партии. Повороты происходили по флотской команде: все вдруг. Кто не успевал повернуться или не совсем правильно понимал манёвр, должен был пенять на себя»{9}. Сходные оценки (они касаются всей творческой интеллигенции) выносят А. Белинков и В. Буковский — люди, «отрешившиеся от страха»{10}.

Такая ригористическая позиция оплачена драматическими судьбами самих критиков. Однако подобные экспрессивные истолкования феноменов советской науки и литературы следует квалифицировать как проявления морализаторско-психологизированного взгляда на историю и общество, укоренённого не в системе научно-теоретических координат, а в морально-этическом формате. Исторические реалии таковы, что советская историография, как и обществоведение в целом, являли собой интеллектуальное пространство, где разворачивалась борьба групп интересов, сохранялись элементы академической культуры. На этом пространстве прослеживается прерывистая штрихпунктирная линия национальной исторической мысли.

Нельзя не сказать о тех затруднениях в понятийном аппарате, с которыми приходится сталкиваться в ходе анализа проявления этноцентризма в историческом познании в советское и постсоветское время. Понятие «национальная история» в социологическом смысле не означает ничего иного, как систему знаний, сотворенную национальной (принадлежащей той или иной стране) школой историографии, которая в силу неизбывных обстоятельств культурно-исторического развития демонстрирует тот или иной этноцентризм — локальный или геополитический (европейский, североамериканский, африканский, арабский и т. д.).

Между тем в контексте современного русского логоса, актуальных культурных представлений «национальная история» воспринимается в качестве суммы знаний о прошлом какого-либо этноса, взятого во взаимодействии с его историческими соседями. Такая история организована посредством национальной идеи, обосновывающей культурные и политические притязания руководящих классов. Это относится и к понятию «национальный историк» — понятию, которое вполне определённо звучит как обозначение носителя, контрагента завуалированного или явного, но отрефлексированного, рационального этноцентризма, имеющего явственную праксеологическую направленность.

Смыслы, привносимые сегодня в понятия «история» и «историк», числящиеся по национальному «ведомству», в немалой степени отражают реальное положение дел. Национальные историки на постсоветском пространстве «переигрывают» историю по сценариям, отвечающим задачам идейно-политического обоснования процессов формирования национальных государств. А в этом серьезном деле научная истина никогда не фигурировала в качестве ценности.

Национальная историческая мысль в послереволюционном обществе была легализована и стала обретать организационные формы в связи с вынужденным — в результате столкновения доктрины «штурма и натиска» с реалиями полиэтнической ситуации в стране — обращением большевистского руководства к масштабному политическому регулированию культурно-национальной сферы. Образование СССР и налаживание социальных связей в 20-е годы открыла для части национальных историков возможность возвратиться к своей профессиональной деятельности.

Стабилизация в области культурно-национального развития регионов, условиями которой национал-коммунисты стремились воспользоваться для расширения компетенции своих республик, усиления их влияния в определении стратегических целей социалистического сообщества, не могла устроить большевистские верхи. XII съезд РКП(б) оказался последним (впрочем, как и первым) съездом партии, на котором работала секция по национальному вопросу.

Спустя полтора месяца после этого съезда, на котором взяла верх ленинскотроцкистская прагматика, состоялось так называемое Четвёртое совещание по национальному вопросу. Оно было посвящено «делу М. Султан-Галиева». В 1918-1923 годах он являлся одним из самых видных и авторитетных национальных коммунистов. Занимал посты председателя Центрального мусульманского комиссариата при Наркоме по делам национальностей РСФСР, председателя Федерального комитета по земельным делам, другие управленческие должности. Вполне, впрочем, в соответствии с принципом «личной унии» в обустройстве партийно-государственного руководства — принципом, положенным в основу большевистской кратократии.

«Дело» было сработано в недрах Восточного отдела ГПУ, проводившего широкомасштабную операцию «2-й парламент», своим остриём направленную против национал-коммунистических сил Востока России. Акция в отношении Султан-Галиева, находящаяся в одном ряду с разгромом политической группировки грузинских коммунистов во главе с Буду Мдивани, свидетельствовала о том, что «узкое» большевистское руководство рассматривало (надо сказать, с полным основанием) политические притязания национальных коммунистических групп в качестве главного препятствия на пути утверждения односторонне субординированной управленческой системы.