Чтение онлайн

Мы начали с прощального поцелуя. Закончили страстным, с торчащими из окна ногами, стонущими осями и скрипящими сиденьями сексом в общественном месте. До сих пор поражаюсь этому. Мне было сложно держаться на людях за руки, не то что предаваться нежностям. Но в тот день Китти забила на работу в «Магазине Импортных Автомобилей» и отправилась провести со мной день на каком-то пруду с утками, чтобы вволю пообщаться. Когда мы вернулись в Долину Прогресса, мы уже были весьма и весьма готовы. Зная Китти, уверен, что мы, наверно, начали с ее фирменных прелюдий с «помнишь ощущения от качелей?» А потом, как вы уже знаете, я слетел с тормозов. И вылетел из «дороги к дому».

Конечно, профессиональные консультанты по проблемам алкоголя и наркотиков были обязаны делать свое дело. Отведя меня в сторону, парень, работавший на кухне, тощий как шпала, бывший наркот из Нью-Йорка, рассказал мне, что подвели меня не вранье, не секс и не побеги из заведения и прочая хрень. Вся причина, объяснил он мне, в моем влиянии на остальных обитателей. «Они видят, что тебе плевать на все здешнее говно, и начинают думать, что им тоже можно. Это отвлекает их от выздоровления. Ты возмутитель спокойствия».

Вечером мне дали слово. Мартин собрал весь «коллектив» в столовой. Я должен был сидеть в центре круга, а он зачитывал список моих прегрешений. Мне не хватало только дурацкого колпака.

Очи Мартина метали молнии. Горячий дымящийся пот ручьями тек из подмышек его синего «шахматного» блейзера. На одну жуткую секунду я решил, что его вполне может хватить удар от одной ненависти ко мне.

— Вы… вы законченный эгоист! — ярился он. — В-вы думаете, что правила вам не указ… Вы думаете, ррраз вы из Лос-Анджелеса, вы этакий матерый джанки…

И на сладкое вывод, который мне преподнесли, еще когда я стал достаточно взрослым, чтоб меня выкинули из Младшей Лиги: «Вы не умеете работать в команде…»

Все так или иначе крутилось вокруг денег. Часть меня продолжала желать выдвинуть опровержение. Заострить внимание на том, что он,по всей видимости, трахался не чаще старой покрышки — все дело в ядовитых облаках, окутывающих его, словно следы F-15 в воздухе — возможно, его гнев был вызван не только заботами о благе коллектива. Возможно, он несколько завидует. Но какая к черту разница.

Меня так увлекло то, как рожа Мартина переливалась оттенками жарящейся говядины от одного упоминания моего имени, мне, по большому счету, льстило мое умение довести этого потного шахматиста, что я не стал возбухать.

Как раз на этой неделе руководитель утренней группы, куда я ходил, дал мне совет насчет того, как относиться к критике. «В чем бы тебя ни обвиняли, как бы ни обзывали, не стоит спорить, — говорил он мне. — Не выступай. Лучше всего заставить их замолчать, сказав: „Возможно, вы правы…“ Иначе начнешь дергаться, возмущаться, изобретать причину начать все сначала, и скандал будет продолжаться. Мы же наркоманы, понимаешь? Мы используем других людей, чтобы добиться, чего нам надо. Особенно если нам нужно оправдание своей привычки. Возможно, вы правы, — повторил он. — Вот что надо сказать. Поверь мне».

Так я и сделал. Когда Мартин голосом киношного прокурора поинтересовался, имею ли что-нибудь сказать в свою защиту. Я пожал плечами и улыбнулся с несвойственной мне непосредственностью. Она была до ужасного вымученной, но все же лучше, чем какой-нибудь кретинский ответ.

— Мартин, — произнес я с цветущим видом, — Мартин, возможно, ты прав.

Вот так вот. Лучший момент моей жизни. Я стоял в центре, а толпа моих товарищей по злоупотреблению хлопала меня по спине, одобрительно кричала, давая дружеские советы. Там были Скиппер, тучный восемнадцатилетний алкаш из Миннеаполиса, Джимми О’Киф, крэковый из Бруклина, которого запалили в сортире его брокерской конторы на Уолл-стрит, Джордж, очень богатый пацан, сын мексиканского дипломата, отправленный на реабилитацию в шестнадцатый раз. Даже Пэтси, мрачный, напоминающий Фредо отпрыск одной из Пяти Фамилий Нью-Йорка, беспомощный нюхач, осторожно показал мне поднятые вверх большие пальцы. Для Пэтси это было немало.

Я поблагодарил своего инквизитора, кивнул товарищам по несчастью и гордым шагом неправедно обвиненного отправился в свой номер паковать чемоданы. Я так и не вернул макдональдсовскую форму. Вообще-то я намеревался подарить им свои деньги и смыться с одежкой, воображая, что как-нибудь она мне понадобится для пока неизвестной аферы. Будто у проделок с замороженными чипсами было будущее, и бурно развивался рынок массового количества тайных рецептов соусов. Ммм-ммм!

Пообщавшись с Бафордом в нашей шлакобетонной комнате цвета соплей, я передумал. Мой луизианский приятель продолжал вкалывать на Микки Д, и я отдал форму ему.

— Зловещий миг в истории гамбургера, — уныло произнес он. Мне пришлось согласиться. — Знаешь, как меня выгнали из флота? — спросил он, когда мы пожали руки, и я собрался уйти из его жизни. — Короче, спросили, употреблял ли кто-нибудь из нас наркотики, и я поднял руку. Я не торчал больше полгода, но папа учил меня всегда говорить правду, и я вылез со своей рукой. К восемнадцати ноль-ноль меня там уже не было. Вот так я понял, что папа осел.

— Понимаю, — сказал я, хотя не уверен, что понял.

— Я тебе это рассказываю, — добавил он, — чтоб ты знал, что тебя не первого откуда-то выгнали. С твоим корешом Бафордом это тоже случалось. То есть ты не плохой. Смысл в том, что начальство — это куча хеусосных евнухов.

— Спасибо, Бафорд.

— Нормально, — ответил он, и я заметил, как затуманились глаза этого юного старика. — Между прочим, я раньше не видел евреев. Теперь знаю, что они нормальные ребята. Немного неприкаянные, но нормальные.

— Ага.

Не хотелось на этом останавливаться, но его сантименты меня тронули.

На следующее утро я снова оказался в «триумфе» с Китти. По дороге в аэропорт. Мы планировали улетать вместе. Она давно расплевалась со своим заново рожденным иисусоподобным приятелем. Поселилась у мамы с папой, пока не подыщет жилье. Кстати, меня тоже попросили с квартиры перед отъездом в Феникс, и где я остановлюсь в Лос-Анджелесе, я представлял себе смутно.

При любом раскладе я не торчал шестьдесят дней. Чувствовал себя обновленным. Очистившимся. В аэропорту мне захотелось выпить, и когда мы приземлились в Лос-Анджелесе, я был совсем никакой.

День в постели. Совершенно мне не свойственно. Либо так, либо постоянно делать и немедленно забывать, не знаю… Мне говорят, с моей убитой печенкой в состоянии постоянного сопротивления временами будут нападать вот такие приступы усталости. Усталости и потоотделения, а также головной боли с полной потерей веры. В этом состоянии не могу поверить, что оно не навсегда Что это не ТО. Ты не умрешь, ты просто будешь так слаб, что не хватит сил даже на самоубийство, если вдруг на него решишься.