Чтение онлайн

Но, может, это вообще не моя печень. Возможно, у меня просто — ужасное словечко — депрессия! Депрессия — это щит, которым я прикрываюсь по жизни. Ощущение несчастья настолько привычно, настолько составляет часть моего существования, что я жил как эскимос, которому от рождения холодно, и он считает, что стужа распространяется изнутри.

Но у меня не холод. Адский приход или нервное возбуждение. Я прихожу каждый день вместе с буржуями на «Вольво» забирать дочку из подготовительной школы. Нина расцветает огромной улыбкой и кричит: «Папа!», едва меня увидит. Она спрыгивает с качелей, словно ребенок из рекламы «Кодака» и бежит мне на руки. Тогда я поднимаю ее и одно головокружительное мгновение кручу ее высоко в воздухе и ставлю обратно на землю. Теперь я знаю, что значит «головокружение». Потому что почти произвожу его. Почти.

Я возвращаюсь к этим моментам, когда у меня начинает зудеть, когда Мартышка, вцепившись лапами, сидит у меня на загривке (наркоидиома — обезьяна на спине, означает привыкание. Прим. ред.). Как сегодня.

Дело в том, что все просто: я выбираю Мартышку и теряю отцовские права. Если таким окажется мой последний миг на земле — я увижу, как милая моя Нина несется ко мне, растопырив ручонки и потрясающей улыбкой — я умру счастливым. С другой стороны, вмазаться герой тоже неплохо. Кого я дурачу? После всего этого чистого периода первый укол станет невероятным. Дело в том, что с наркотиками снова обретаешь девственность.Но почему это происходит даже у меня в мозгах?

Понимаете, это же болезнь. Эта жуткая мысль, неуместная, как больной отросток на дереве жизни — всегда есть наркотики… Они коренятся даже в глубине семейного счастья, настойчиво звучит мысль…

Возможно, я что-то вроде нездоровой отрыжки для доказательства обоих понятий. Для отстаивания таких полярно противоположных возможностей. Либо, конечно, они не настолько противоположны. Либо между ними вообще нет разницы… Тут со всей честностью скажу, что главная разница в том, что наркотик, видимо, более надежная ставка. Да, именно. Даже если не выпускают открыток с надписью:«Приятного героина!», наркотик в конечном итоге более банален.

Что такое в конце концов героин, как не плюшевый мишка для джанки? Что заставляет человека чувствовать себя таким довольным и таким эстетом…

Вы способны меня понять? Ширяются, только чтобы стало тепло, и все поплыло. Примерно так. Но эти отцовские чувства… Забудьте о них! Ничто не приносило мне столь жутких ощущений! Это настолько реально, что сердце может разорваться от удовольствия. Что, согласно системе всех вещей, как раз разделяет ширки героином и любовь к ребенку. Героин может убить тебя, но он не может разорвать сердце. Не то, что ребенок.

Не то, что любовь к ребенку.

Во время моей первой попытки упорно воздерживаться от геры в Лос-Анджелесе, день для меня вертелся вокруг сходить-не-сходить к дочке домой и возвращению обратно, так и не сходив. Я не хотел продолжать колоться, но остановиться не мог.

Выйдя шатающейся пьяной походкой из самолета до Лос-Анджелеса, я вынес решение: новый город, новая жизнь. Я начинал убиваться в самолете (но не больше пяти-шести раз… Сколько коктейлей получитсяупотребить за полуторачасовой перелет?) Не в смысле, я был алкашом или что-то в этом роде. Спирт нужен для протирки игл.

— Не насилуй себя, — посоветовала Китти, когда я позвонил ей из автомата и признался. Уверен, она удивилась, когда я позвонил ей на работу за ее счет, но что я мог сделать? Это сильная сторона наркота: опутать тугими узлами тех, кого любишь, чтобы у них была возможность вытаскивать твоюжопу из неприятностей. И при этом ныть: «Я сам себе противен, но что я могу сделать?».

— Правда? — спросил я после того, как она вывалила на меня первую порцию сочувствия.

— Конечно, — ответила она, — не стоит себя насиловать. Я помогу тебе, козел ебаный… У тебя были два месяца и ты их отправил коту под хвост… Где ты сейчас?

Я слышал, как босс ворчит, чтобы она слезала с телефона. Его бесили личные разговоры. Она работала в автосервисе, однако начальник прослужил семь лет во флоте и управлял мастерской, как подводной лодкой. Будто даже если ты разговариваешь шепотом, враг тебя заметит и грохнет глубоководным снарядом.

— По-моему, я в аэропорту…

— По-твоему? Ты что, не уверен? — негодование просто сочилось из трубки.

— Да ладно, уверен. В аэропорту.

— Ты находишьсяв Калифорнии, да? Ты не станешь устраивать мне сюрпризы и слать открытки из Милуоки?

— Успокойся, Китти.

— Успокоишься тут, блин. Бери, блядь, такси. Контроль не проходи. Не тормози и купи пакетик героина. Сразу отправляйся к Митчу. Распакуй чемоданы и оставайся там.

Что я и сделал. Я остановился у режиссера Митчелла. Я не употреблял. Не крал лекарства его жены. Хотя, как ни странно, те же пузырьки с пилюлями стояли на том же месте. Удивительно! Люди хранят наркотики и не используют их. Не едят безумными ночами перкодан упаковками, чтоб потом сказать своему доктору по мозгам, что все слопала собака или они упали в толчок, и потребовать новый рецепт от этих мерзких спазмов в затылке — или прочих болячек, из-за которых вам выписали рецепт на эту гадость.

Мне удалось достаточно долго не торчать и более-менее прийти в себя. И что самое главное, встречаться с дочкой. Последнее, по причинам географического характера, стало для меня ответственным ежедневным испытанием прочности моего решения завязать окончательно. Не поддавать искушению снова начать бахаться.

Главным искусителем был мой старый кореш Таунер. Человек из фольги с дегтем. Юный Тауни, упорно таскавший хип-хоповый прикид, продолжал обитать вблизи моей автобусной остановки. То есть всякий раз, как я отправлялся навестить Нину, мне приходилось сопротивляться жгучему желанию заглянуть к нему и утолить свою неутихающую жажду. У меня не было ни копья денег, на автобус я занимал, жил у кого-то в свободной комнате и ощущал себя абсолютно не у дел. Если мне когда-то было нужно удалиться от мира, если я когда-то чувствовал, что заслужил это, я думал, я заслужил его теперь.

До дочки мне удавалось добраться, не поддавшись соблазну, однако же по дороге домой опять приходилось изо всех сил сопротивляться позывам взять.

Вся моя жизнь — это история попыток не торчать. Каждую секунду, если я не спал, я старался что-нибудь неделать. Если бы мне довелось заполнять анкету, в графе «род занятий» я бы написал «НЕ-НАРКОМАН».

Самое страшное в завязке то, что тебе приходится быть максимально сильным, когда ты как никогда слаб. Нервы ни к черту, спать не получается, голова не перестает гудеть, в кармане по нулям, от непонятной комбинации паранойи, детоксикации и безжалостного в своей неприкрытости прессинга пот хлещет градом и на каждом углу тянет блевать, однако нельзя ни на секунду не расслабляться. Выбора нет.

Только когда наконец пытаешься снова взять этой темы, тогда с пугающей ясностью до тебя доходит, что конкретно есть основная причина, зачем ты берешь. Вся жизнь, свежеободранная до обнажившихся нервов, сводится к выбору между двумя видами ада. Ад, где ты заебся от наркоты, и ад, где ты заебся без оной.

Поскольку своей хаты у меня не было, я приходил играть с дочкой к Сандре домой. Все там служило мне напоминанием о том, как низко я пал и как много я потерял.

Стараясь изо всех сил отбросить неприятные ощущения и просто побытьс Ниной, я не мог избавиться от мысли, что я привидение. И неважно, есть у меня право на существование или нет, но мне казалось, что мой собственный ребенок думает обо мне точно так же. Видя такое полубытие, сумеречное существование, как могла она думать по-другому?