Чтение онлайн

– О, мы понимаем... Мы ценим... Мы ничего не видим, ни о чем не догадываемся.

– Разве вы не видите моей одежды, моей нищеты?..

– Видим и понимаем. И потому разрешите не принять ваш дар... Ваше любезное посещение стоит тысячу таких подарков... Вы осчастливили нас... И мы готовы отрезать себя язык, лишь бы не досаждать вам упоминанием о мятежных сарыках.

– Что вам надо от меня?

Зуфар начинал сердиться. Но перс не ответил. Он вскочил и согнулся в низком поклоне:

– Готов служить вам, господин.

– О чем вы говорите?

Тогда перс скорчил таинственную мину.

– Кельтечинарское ущелье для меня что мой дом. Ни шахиншахские, ни большевистские пограничники нас не увидят, нас не заметят...

Не было никакого смысла больше прикидываться курдом.

– Хорошо, помогите мне.

– Ну вот. Так-то лучше. Я же сразу вижу, что вы оттуда.

– И дар мой примите.

– Чтобы только не обидеть вас...

Он схватил плетку и принялся ласкать кончиками пальцев ее рукоятку, приговаривая: "Красавица... красавица..." Однако он не двинулся с места.

– Так мы договорились?
– неуверенно протянул Зуфар.

– Щедрый, когда дарит, забывает привычку считать...

– Что вы хотите?

– О, совсем немного...
– Перс положил снова на кошму плетку, полюбовался ею и сказал: - Портрет красавицы всегда нуждается в рамке... В золотой рамке...

Зуфар понимающе развел руками:

– Но я сказал, что у меня в кармане нет даже дырявого шая...

Скорбно вздохнув, перс покачал головой:

– Начальник келатской жандармерии платит за каждого бродягу по десять туманов... А тут еще сарыки в Баге Багу...

– Но у меня нет и...

– С вас я возьму пятнадцать... Пять туманов за риск... И наличными...

– В моих карманах пусто, - с отчаянием сказал Зуфар. Он думал только, как бы поскорее выбраться из саккаханы.

– Размышления украшают мудрого. Торопливость от дьявола... Располагайтесь на кошме... Во имя бога, господин, желаю вам крепкого сна, и да посетят вас приятнейшие сновидения!

Пятясь и кланяясь, перс удалился, не забыв прихватить с собой драгоценную плетку.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ловушек полон хитрый мир,

и болен бедный век,

И даже очи мудрецов застлала

пелена.

У б а й д у л л а З а в к и

Смысл слов не доходил до сознания. Судя по голосам, разговаривали двое мужчин... Говорили тихо о ребенке.

О каком?

Чей-то ребенок кому-то мешал.

Один голос бубнил. Голос знакомый. А! Конечно, это говорит господин Али Алескер. Это его же излюбленное "Ах, тьфу-тьфу!" Но почему тогда он, обычно такой добродушный, жизнерадостный, говорит так зло. И все же точно, голос принадлежит господину Али, хорасанскому помещику и коммерсанту.

Второй голос... О, как она ненавидела Анко Хамбера. Очень вдруг захотелось Насте-ханум пойти и плюнуть ему прямо в глаза.

Но слов нельзя было разобрать. Собеседники говорили враз, не слушая, перебивая друг друга. Настя-ханум никак не могла понять, о чем идет спор. Али Алескер и Анко Хамбер спорили.

И вдруг опять упомянули про ребенка.

О! Настя-ханум рванулась к дверям. Тяжелые их створки были приоткрыты.

Анко Хамбер доказывал:

– Ребенок сыграл свою роль... Довольно. Пора его убрать. Довольно азиатских наивностей.

– Да буду я вашей жертвой - ах, тьфу, тьфу!.. Ребенок - залог.

– Чепуха!

– К тому же женщина красива! Он - жуир, сибарит. Застрянет здесь, в Мешхеде, не на один день. Все средства удобны, дорогой, а особенно красивая женщина. "Уголок твоей брови - жилище моей души. Даже у шаха нет уголка приятнее".

– Неумело и... постыдно!

В беспорядочный разговор вмешался третий собеседник. Настя-ханум сразу же узнала сипловатый гортанный голос араба Джаббара ибн-Салмана.

Он заговорил, и оба спорщика замолчали.

– Да! Некрасиво поступать так с женщиной... Пакостно... На Востоке не приняты слишком свободные разговоры о женщинах.

– Тьфу-тьфу! Это не мешает нам ценить и... любить женщин, - пискнул Али Алескер.

– Неумно и некрасиво, - повторил убедительно Ибн-Салман.

Он сделал маленькую паузу и продолжал:

– Вы подумали? Ваша жертва - женщина. Постыдно! Гнусность. Уважение к женщине-матери у восточных народов превыше всего. Прекратите!

Снова запищал Али Алескер:

– Ничего не вижу такого. Ребенок - его слабый пунктик. Все приготовлено.

– Укусы свойственны... хорькам. Даму избавьте от ваших... от вашего...

Али Алескер возражал:

– Ребенок - уточка... Знаете, как в Читрале соколов ловят? Сидит на крыше дома беспомощная уточка. Сокол - этакой серой смертью с небес вниз! Цап! А за веревочку сквозь дырку охотник уточку тянет. Сокол думает, что добыча вырывается, и как вцепится и - ах, тьфу-тьфу!
– прощается со свободой. На ребенка он пойдет с закрытыми глазами... Слабый пунктик его... ребенок.

Боже! Они говорят о ее ребенке. Настя-ханум не могла думать ни о чем другом, как о своем сыне... Ей казалось, что все говорят и думают об ее Андрейке. Но почему они говорят: "Сыграл роль", "Довольно путаться". Как смеют они даже говорить такое!

Как ужасно стоять вот так у дверей и ловить обрывки непонятных, жутких фраз. Сердце может разорваться... Настя-ханум едва сдержала себя. Рука ее сжимала ручку двери.

Рано... рано...

Все-таки еще мгновение, и Настя-ханум рванула бы на себя дверь.

Но не рванула.

Настя-ханум, затаив дыхание, слушала. Она почти задыхалась и слушала.

Анко Хамбер вспылил:

– Чепуха... Не устраивайте спектаклей. Мы перехватим сокола по дороге. Ребенок не нужен. Дальше он только помешает.

– Тьфу-тьфу!
– заплевался Али Алескер.
– И ребенка, и эту... как вы ее назвали, дуру пора убрать.

– Все методы хороши, - повторил Анко Хамбер, - не понимаю ваших потуг на благородство, я...

Его перебил писк Али Алескера: