Чтение онлайн

Петр Кузьмич, комендант Н-ской заставы, мог сколько угодно надевать кызылаякскую мохнатую папаху или бухарский халат, но за туркмена или за узбека при всем своем желании выдать себя не мог, несмотря на то что знал он по-узбекски, как узбек, по-туркменски, как туркмен, по-фарсидски, как перс.

А ведь по-русски Петр Кузьмич говорил с "володимерским" оканием, и весь он выглядел "володимерским": с круглым мягким лицом, пухлыми щеками, расплывшимся носом, белесыми бровями и волосами цвета льна. А глаза у него были голубые, какого-то нестерпимо василькового оттенка. Его все звали Урус.

Петр Кузьмич давно мечтал о карьере разведчика. Более того, он обладал природными качествами разведчика: наблюдательностью, незаурядным мужеством, хладнокровием, знанием языков, обстановки. Про него в пустыне говорили: "Видит на семь аршин под землей". Он скакал верхом на коне день и ночь без отдыха, стрелял без промаха, мог пройти пешком за сутки добрых шестьдесят километров, плавал как рыба... Что же еще? Он не боялся ни жары, ни холода, изучил сопредельные страны как пять своих пальцев... Знал обычаи пуштунов лучше, чем сами пуштуны, персов лучше, чем сами персы. Он был большим знатоком ислама, чем сам халиф мусульман. Разбирался в исламской догме тоньше, чем самые хитроумные муфтии, и мог спорить с ними на арабском языке, который он знал лучше, чем любой из них. И все потому, что Петр Кузьмич с юных лет мечтал быть разведчиком. Он готовился к этому. Он отличался незаурядными лингвистическими способностями. Он много и упорно учился.

В двадцать первом он, молодой, безусый, но боевой красный командир, отвоевавшись на всех мыслимых и немыслимых фронтах гражданской войны, явился в Наркомат обороны и попросился, как он потом сам рассказывал, в разведчики. Его проверили, ему задавали вопросы и удивились: он знал языки, страны, народы, обычаи. Это был готовый разведчик, но... Ему сказали о его наружности. Он с раздражением ответил: "А Лоуренс? Лоуренс разве похож на араба?"

Еще в пятнадцатом или шестнадцатом Петр Кузьмич, будучи солдатом царской армии, читал впервые о Лоуренсе, о его операциях в Аравийской пустыне против турок. Тогда он слышал только о романтической, так сказать, стороне деятельности Лоуренса... И первое, что он сделал, - с величайшим трудом раздобыл где-то учебник арабского языка Хошаба и "Персидско-французско-русский разговорник" Мирзы Абдуллы Гаффарова. Отсюда все и пошло...

В наркомате ни поразительные знания, ни воинские заслуги, ни горячее стремление Петру Кузьмичу не помогли. В разведку его не взяли. За границу его не послали.

Наружность! Слишком не восточная наружность... Ему предложили идти учиться в Военную академию.

Он не пошел. К сожалению, Петр Кузьмич всеми своими действиями, всей своей биографией не укладывался в рамки положительного героя. Вместо академии он подал рапорт о возвращении в строевую часть. Он не дал себя убедить. Он высказал еретические мысли насчет учебы в академии. Дескать: "Парень и теперь рубля стоит, а коль ему бока намнут - и два дадут". Он сказал еще насчет того, что будет, мол, он еще брюки протирать на парте. Седло больше подходит... Словом, проявил невыдержанность. Им остались недовольны, пригрозили поставить вопрос на партбюро, но в конце концов отпустили...

Бывает в жизни и так: больше всего человек подходит для определенного дела, мучится, мечтает приложить руки к этому делу. Так нет, никак к нему его не подпускают... Петр Кузьмич три года не мог применить своих способностей разведчика на практике. Томился он где-то в Туркестане в военкомате. Днем составлял ведомости, а ночи напролет жил в странах своей мечты, углублялся в дебри восточных языков и в географию Среднего Востока. Он был Пржевальским и Минаевым, Снесаревым и Виткевичем, Юнкером и Стенли, Пашино и Федченко, Козловым и Ливингстоном... только кабинетным. Имей он вдобавок к своему воображению талант литератора, возможно, он сделался бы писателем типа Хаггарда или Густава Эмара. К счастью, он стал пограничником.

Вдруг Петра Кузьмича заметили, отправили на границу и назначили комендантом погранзаставы. Щуку пустили в воду - так про себя сказал Петр Кузьмич.

Смена коменданта погранзаставы - событие не слишком большое. Но на огромном участке, включавшем в себя и пустыни, и горы, и реки и по территории равном среднему западноевропейскому государству, прибытие нового коменданта сразу почувствовали.

Граница вдруг захлопнулась.

И природа местности осталась прежняя, и условия прежние, и бойцы-пограничники те же, и все кто жил в приграничных районах, те же, а граница на всем участке изменилась, оказалась на замке.

Петр Кузьмич никого не цукал, ничего не менял, ничего не реформировал, никого из своих подчиненных не прорабатывал, а только все знал, все видел. Как он это делал - секрет, а секрета своего выдавать он не был намерен.

Пограничная полоса кишела всякими контрабандистами, басмачами бывшими и настоящими, речными пиратами, калтаманами, проходимцами. И вдруг сделалось тихо. Понадобилось - и население сдало ружья и винтовки. Петр Кузьмич созвал почтенных аксакалов и спокойно, без крика предупредил: "Через границу хода нет. Договорились. Все, кто гонял на ту сторону, все вот тут, - он ладонью провел по лбу, - никаких поблажек не ждите. А будете лукавить, так черт задавит". Смешно думать, что старые матерые контрабандисты испугались. Но они вскоре почувствовали, что им приходится плохо. Про нового коменданта складывались легенды. Говорили, что он не ест, не слезает с коня, что он видит в темноте, как барс, что он угадывает мысли людей на расстоянии, что он вездесущ... Конечно, легенды преувеличивали, как всегда, но через месяц во всей погранзоне не было человека, про которого бы Петр Кузьмич не знал, чем он дышит, чем живет.

Он все знал. Он знал все, что делается по ту сторону границы: когда прибыл корнейль - начальник сарбазов (пограничников) - и когда убыл, знал, что корнейль амануллист, знал, что в такой-то пункт прибыло двести солдат под командой нифтона - капитана из таджиков, знал, что к берегу выйдут через два дня пятьдесят сабель с офицером из пуштунов. Все знал. Сколько в этом "все" ответственности! Но осведомленность Петра Кузьмича выходила за пределы обычного понимания смысла и всяких возможностей.

В частности, Петр Кузьмич, например, знал, что два крупных нарушителя, перешедшие персидскую границу на чужом участке, к югу от Серахса, переправились спустя месяц через Аму-Дарью у Хаурбе и отдыхают сейчас у бывшего деятеля младобухарцев джадида Заккарии Хасана Юрды Давлятманда в его летнем саду в Бурдалыке. Петр Кузьмич знал даже больше того. Он знал, где и когда нарушители останавливались в песках, какое воззвание читали калтаманы на колодцах Джаарджик, и что один из нарушителей избран сардаром всей армии ислама, и что армия в ту же ночь разбежалась, и у чьей юрты нарушители вышли в приамударьинскую базисную полосу. И вовсе не потому, что Петр Кузьмич был Шерлоком Холмсом. Он терпеть не мог шерлокхолмсовщину и остерегался как огня шпиономании. Но на большой карте Петр Кузьмич очень точно отмечал малейшее передвижение на приграничной территории каждого подозрительного, и не только на советской стороне, но и по ту сторону границы.

Контрабандисты испытывали священный трепет при имени Уруса. Они с ужасом шептали, что весь участок границы для контрабанды закрыт, потому что, даже если и сумеешь через границу перейти, все равно тебя в двух-трех переходах от нее заберут в пустыне, и... товар пропал. С приходом Петра Кузьмича на заставу нарушители рисковали прорываться через границу только с боем, ценою большой крови... А контрабандист не очень-то охотно рискует головой.

Такие пограничные стычки Петр Кузьмич называл "звонком". А какая же это диверсия, если вокруг нее звон. И Петр Кузьмич после каждого такого звонка мог скрупулезно точно следить, что произойдет дальше.

При переходе через границу последних двух нарушителей из Персии, ныне отдыхавших у старого джадида в Бурдалыке, звонка не было. Но вскоре они все же "назвонили" на железной дороге у станции Иолотань и на переправе через Мургаб. Они не дрались, не стреляли. Значит, они важные птицы. Петр Кузьмич предоставил им все удовольствия путешествия под палящим солнцем, по песку, безводью. Забирать их не стоило. Следовало выяснить, куда они пойдут, к кому.

Бурдалыкский младобухарец Хасан Юрды жил до сих пор смирно, тихо. В период бухарской революции двадцатого года держал себя "революционером". Впрочем, Петр Кузьмич знал, например, такую подробность: Хасан Юрды еще в двенадцатом году принимал участие в создании ежедневной газеты "Священная Бухара" и лично испросил у бухарского кушбеги - первого министра - приказ, повелевавший жителям ханства под страхом наказания подписываться на эту газету. С эмиром у Хасана Юрды, очевидно, были отношения не слишком враждебные, в восстании бухарцев 1918 года участия он не принимал. Сотрудничал Хасан Юрды и в очень правоверном оренбургском журнале "Дину маашрет", стоявшем на стезе проповеди ислама, собирал деньги на постройку соборной мечети в Самарканде, призывал в одной статье царское правительство запретить перевод корана на татарский язык, дабы не раскрывать тайн и премудрости ислама. Но после семнадцатого года против советской власти как будто не выступал. Колхоз не ругал. С басмачами и калтаманами как будто не путался. Жил себе тихо в своем саду в Бурдалыке. Такие, по крайней мере, сведения поступили на запрос Петра Кузьмича из Чарджоу. Что же понадобилось гостям из Персии у бурдалыкского "революционера"?