Чтение онлайн

Там, где они едут по более низкой местности, дорога, ровно укатанная машинами и танками, утыкана снежными сугробами высотою с дом.

Он знает здесь каждый клочок земли — сколько раз вступал он здесь в отчаянную, безнадежную схватку с превосходящими силами противника. Сплошной линии фронта у немцев больше не существовало. Находясь уже в безвыходном положении, теряя последний шанс вырваться из губительного окружения, преданное своим высшим руководством, немецкое командование в Сталинграде отклонило предложение русских о капитуляции и обрекло остатки армии на гибель.

Окопавшись в какой-нибудь балке, часто даже без противотанкового орудия перед мощным напором танков, они были ими погребены…

Сражаясь за каждую глинобитную избу, за каждый клочок улицы, иногда лишь горстка солдат против сотен русских, цепляясь за каждую высотку, имея иногда лишь пару полуразбитых орудий, отбиваясь до последней гранаты, они оказались сметенными стеной огня — так воевали и погибали немецкие солдаты под Сталинградом.

Это больше походило на бойню, и русские уже тоже устали убивать. У них был приказ не вступать, по возможности, в бой, пробиваться между опорными пунктами. Но немецкий солдат не хотел попадать в плен. Ему был дан бессмысленный приказ сражаться в этой безумной войне до последнего.

На место погибших вставали, шатаясь, истощенные, обессилевшие, полумертвые от голода люди, те, кто еще мог носить оружие. Они вновь овладевали опорными пунктами, держали оборону, пока их не уничтожали: они снова и снова бросались в атаку на врага, отчаянно вгрызались в степь, снова и снова атаковали русских, задерживали их продвижение, оттягивали неизбежный конец и погибали, когда кончался последний патрон, который они нередко пускали в себя.

Но еще больше, чем в бою, солдаты гибли от голода, от холодов, просто от изнеможения. Еще несколько дней назад каждая высотка здесь, каждый дом, каждая балка и улица имели свое название и свое стратегическое назначение.

Генштабисты бросали против врага дивизии, которые соответствовали батальонам по численному составу, но далеко не по боевой мощи; вводили в бой полки, по численности не больше роты, вобравшие в себя все то, что еще обнаруживало признаки жизни; создавали ударные группы из мертвых, умирающих и раненых.

Словно гигантский саван покрыло землю тонкое снежное одеяло. Бой кончился.

Преобразилась и местность. Она, насколько хватает взгляда, усеяна теперь вдоль и поперек крошечными, продолговатыми, заснеженными бугорками. Это покоятся под снегом замерзшие сотни тысяч немцев и русских, которые теперь мирно лежат друг подле друга. В каждом бункере — мертвецы.

Дорожные столбы с привязанными к ним пучками соломы, служившие в степи ориентирами для водителей, повалены бураном; теперь зато замерзшие трупы, которых куда больше, чем было столбов на обочинах дорог, указывают направление на Сталинград.

Холмики еще укреплены орудиями, пулеметы стоят на позициях, танки выдвинулись вперед, но все это, искореженное, искромсанное на куски, вросло в степную землю. Оружие и боевое снаряжение немецкой армии, растерзанные в клочья, разбросаны по земле, превратились в рухлядь и уже начинают ржаветь. Грохот битвы утих. Ни из одного ствола больше не вылетит огонь, не раздастся выстрел.

Как и положено, царит мертвая тишина. Ибо расчеты и экипажи, которые расположились у своих орудий и пулеметов или еще находятся в разбитых танках, пехотинцы, иногда еще с карабинами на изготовку, были застигнуты смертью и отправились на вечный покой. Только время от времени вороны кружатся, каркая, в сером снежном небе над мертвым полем.

С завыванием швыряет буря охапки снежного порошка на высоты, где-то прикрывая следы разрушений, а где-то с яростью срывает саван, вновь обнажая весь ужас случившегося.

Разбитая колонна немецких машин. Груз, колеса, борта, оси, двигатели переплелись в какую-то дикую мешанину, в которую вмерзли оторванные руки и ноги, порванные униформы и смерзшиеся клочья окоченевшей человеческой плоти. У санитарной машины сорвана крыша, и двоих пассажиров в окровавленных бинтах швырнуло взрывной волной прямо на кожух мотора стоящей сзади подвижной радиостанции. Водитель грузовика, зависший в открытой дверце кабины; ноги, оторванные снарядом, стоят на подножке, ступни — отдельно на земле.

А теперь они проезжают мимо аэродрома у Питомника, превратившегося в могилу германского воздушного флота. Сотни самолетов, разрушенные и сгоревшие на земле, холодные и призрачные, как потопленные суда, словно еще тянут в воздух свои продырявленные, расстрелянные носовые кабины и скелеты хвостового оперения. Сломанные тела самолетов, оторванные крылья, разлохмаченные пропеллеры — все словно из картона, по которому ударили гигантским кулаком.

Меньше чем в сотне метров от шоссе лежит четырехмоторный «хейнкель», фюзеляж его разорван, и металл в местах разрыва скручен. И из вскрытого фюзеляжа вылезают в чудовищно гротескных позах перемешавшиеся и переплетенные части тел, головы, туловища, застывшие от мороза трупы.

Рядом стоит тягач с ранеными, привезенными для отправки в госпитали как раз тогда, когда русские танки и красноармейцы со всех сторон штурмовали аэродром, и в аду из пламени и гранатных взрывов было (уничтожено все, что еще не утратило жизнь и форму.

Тянущиеся слева и справа от дороги, ведущей к аэродрому, похожие на насыпи возвышения — это почти десять тысяч раненых, ползущих или опиравшихся на палки или товарищей, которые просто рухнули, застыли окоченевшие, потому что их было во сто раз больше, чем могла выдержать машина для спасительного полета на родину.

И снова грузовик качается из стороны в сторону и подпрыгивает то влево, то вправо, потому что водитель тормозит резко, но слишком поздно, когда колеса наезжают на эти насыпи. Дикий вскрик жестокого удовольствия, вырывающийся у водителя, и его возглас «вот тебе, Фриц!» заставляют всех приподняться и посмотреть назад на перекресток дорог.

Там лежит нечто, что они только что переехали и что еще совсем недавно было двумя немецкими солдатами. Гусеницы и колеса бесчисленных транспортных колонн раскатали смерзшиеся на морозе тела, туловища и раскинутые руки и ноги до длины, в три-четыре раза превышающей нормальные размеры. Голова одного из них с лицом, глядящим вверх, представляет собой огромную, овальную, разглаженную колесами шайбу, на которой еще различимы уши, раздавленный нос, рот и остекленевшие глаза, — все это превратилось в страшную маску, не забываемую для того, кто взглянет на нее.

Пленные снова натягивают одеяла на головы, вновь заползают в самих себя и еще теснее прижимаются друг к другу. Охваченные ужасом, они думают о том, что эти гротескные, раскатанные, смерзшиеся гигантские пироги из человеческого теста, совсем недавно были людьми из плоти и крови, живыми людьми, как и они сами, которые дышали, жили, любили, и их сопровождала судьба из надежд и разочарований, и у них были матери, отцы, жены и дети, которые тревожились за них и ждали их возвращения.

Над холмами в Городище еще пылает половина гигантского, кровавого солнечного диска.