Чтение онлайн

Или другой вариант: уже слегка поросший мхом, с выпирающим животиком, распространяющейся лысиной, неуверенной походкой и вставной челюстью, дома трепетно ждущая жена и куча детей, а здесь приходится содержать молодую любовницу, одну из дочерей местного народа; такому от природы мирному, безобидному, предпочитающему домашние тапочки и чаще всего подкаблучнику, вовсе не легко подавить в себе то немногое человеческое, что в нем еще осталось, и пробудить в себе брутальные инстинкты и дать волю своей ярости, чтобы надлежащим образом продемонстрировать жалким беззащитным обитателям, что такое господин, и при этом еще себя таковым чувствовать.

Во всяком случае — это лучше, чем отправляться туда, где беспрерывно падают бомбы…

И здесь, в Харькове, тоже приходится принимать активнейшее участие в войне; во всяком случае, в военном билете написано «Донецк-фронт 1941» и «Битва за Харьков 1942».

Завывание гранат, треск пулеметов, ад битвы, когда артиллерия, грохоча разрывами и вздымая земляные фонтаны, изничтожает в клочья людей и оружие, перепахивает землю и покрывает ее глубокими воронками, когда кажется, что все живое уже изорвано на куски; и как тогда в воронках собирается горстка людей и отчаянно противостоит страшному врагу с его многократно превосходящими силами. Все это хорошо известно из кинохроники. Ур-ра! Боевой клич чудовищного противника в громкоговорителе за экраном так действует на нервы, что потом просто необходимо зайти в кафе или еще куда-нибудь, где можно купить музыку и любовь, чтобы отвлечься.

Все это особенно бросается в глаза таким людям, как обер-лейтенант Виссе, который не знает ничего, кроме грязи, лишений, передовых позиций и смерти. И раем на земле ему кажется койка в лазарете, где быстренько и кое-как заштопанные, одни и те же, снова должны двигаться вперед; и пока остается в живых хоть один из них, война будет продолжаться. А если такой парень вздумает уклониться, то в резервных частях его ждет такое скудное довольствие и такие издевательства, что он рад снова попроситься в свою часть на передовую, до того его там допекут. Конечно, необходимы и тыловые службы в достаточном количестве и среди тыловиков тоже попадаются белые вороны.

Просто фронтовой офицер воспринимает все это по-другому. Его мысли — дома, в родном городе; он видит женщин, перепачканных, в грязных промасленных спецовках на заводах, где они выполняют тяжелейшую мужскую работу; лица матерей стали серыми от заботы и тревоги за своих сыновей; и смертный страх в глазах детей, женщин и стариков, которые бегут в бомбоубежище, а над ними, под градом бомб, рушатся города, улица за улицей, дом за домом; и он видит на Востоке Волгу и думает: «Сталинград! Ставший символом, о котором говорят тихо, шепотом; охотнее всего здесь предпочитают помалкивать о Сталинграде: это неприятно и вызывает нервозность».

Генерал фон Ёстеррайх предоставил обер-лейтенанту возможность остаться здесь, в Харькове, и хотя бы еще какое-то время испытать войну как удовольствие.

— Не думайте, что я из-за своего имени испытываю слишком большую слабость к вам, австрийцам; но мне нужны такие парни, как Вы, для подготовки моих калмыков, татар, украинцев и русских. Если их правильно обучить и правильно с ними обращаться, они смогут стать для нас ценным подспорьем. Да и для родины важно, чтобы люди, которые показали себя в боях, пережили войну.

Но на родине и на фронте продолжают погибать! В театре сидят патриоты, работают с прохладцей, высоко держат знамя, железно охраняют свою позицию, держатся до последнего пехотинца и в отличном настроении орут: «Зиг Хайль!», как только из громкоговорителей раздаются фанфары Листа и возвещают, что мы неудержимо продвигаемся вперед.

Только продвигаются они вперед слишком медленно.

— Нельзя так вяло, вам давно уже пора быть за Уралом, господин обер-лейтенант Виссе!

А если в один прекрасный день начнется движение вспять? На этот случай у них заблаговременно запакованы чемоданы и уже стоят у дверей.

Патриоты должны сохранить свою жизнь и по возможности дожить до глубокой старости, чтобы перед будущими поколениями похваляться своими подвигами и доказывать, что война, по сути своей, возвышенна, прекрасна и совсем не так уж страшна. Они должны позаботиться о соответствующем настроении и о том, чтобы снова были войны и был новый Сталинград; и они будут первыми, кто снова помчится к знаменам, в роли казначеев или чего-то похожего, потому что это действительно было прекрасно.

А в ложах сидят высокие офицеры из штабов группы армий «Зюд», многие в деликатном сопровождении. Это не тот цветник из дамской свиты вермахта, которой они себя обычно окружают. Судя по прическам, лицам и подчеркнуто женственным атрибутам, эти женщины — местные, хотя они и пытаются стыдливо это скрыть.

Господа штабные знают свое дело и понимают, что происходит. Если впереди победа, их головы будут увенчаны лавровыми венками, чины и звания повышены, карманы наполнены. И это будет справедливо, потому что они — признанные всем миром лучшие специалисты по ведению войн.

Если же они потерпят тотальное поражение и выяснится, что они авантюристы или жалкие шулеры, что на их счету миллионы убитых и мир в развалинах?..

Встанет хоть один из них и признает свою вину? Выражая свое сожаление, они на какое-то время уползут в свои норы, дождутся вновь хорошей погоды — и вот они снова, свежевыбритые и отутюженные, в блеске орденов. Все забыто, могилы убитых быльем поросли, и все готовы к новым делам.

Их время — война. Они ее переживут; они выглядят на радость прекрасно, проигранные битвы они превратят в новых легендах в блестящие победы и позаботятся о том, чтобы вовремя были посеяны семена, которые дадут новый кровавый урожай.

Чтобы атмосфера казалась подлинно военной, в партере и ложах усадили группку раненых в сопровождении медсестер. А чтобы соблюсти местный колорит и дать гордо почувствовать, что эту «Аиду» исполняют не где-нибудь в немецком оперном театре, а вдали от родины, в Харькове, под самой крышей с правой стороны галереи оставили специальные места для русского населения.

Это в основном служащие различных вспомогательных учреждений вермахта, а также вновь восстановленного украинского городского управления. Они пошли к нам на службу: кто по крайней нужде, кто по доброй воле и с тщеславными надеждами.

Взгляд на занавес, звуки настраиваемых инструментов и журчание оживленных бесед в рядах зрителей — все это вызывает даже у обер-лейтенанта приподнятое, праздничное настроение.

Только у русских там, наверху, в глазах и морщинах запечатлелись тревога, душевная безнадежность — ведь мир все еще так ужасен. Зато русские женщины, словно веселые птички, смеются и весело взвизгивают, оглядываются по сторонам и бесконечно что-то рассказывают друг другу.

Когда раздается первый звонок, обер-лейтенант еще раз бросает быстрый взгляд на русских женщин, и взгляд его задерживается на девушке, которая, выпрямившись, опирается о барьер галереи.

Настроенный услышать и насладиться «Аидой», он, блуждая натренированным взглядом по залу, пока лишь устанавливает, что эта русская девушка с ее весьма выраженными формами и привлекательными округлостями принадлежит к числу наиболее приятных картин этого вечера. Но она словно сигнал тревоги, словно неожиданный, непредвиденный свист бомбы.