Чтение онлайн

Наша работа состоит из четырех частей. Первая посвящена описанию исторического контекста, в котором проходило служение отца Алексея Мечева. Мы кратко рассказываем о духовном движении старчества от его возникновения до кануна русской революции 1917 года. Нам хотелось показать, что призвание отца Алексея не является абсолютно новым явлением. Напротив, оно укоренено в долгой традиции старчества, которую оно завершает и актуализирует. Мы рассматриваем также вопросы, обычно не привлекающие большого внимания исследователей русской религиозной истории, но важные для понимания нашей темы, а именно религиозный поиск мирян и полемику вокруг монашеской миссии.

Вторая часть рассказывает об отце Алексее Мечеве. Она строится на свидетельствах его духовных детей, поэтому в тексте много цитат, отобранных в результате долгой и тщательной работы. Мы напомним факты и истории, позволяющие яснее увидеть типичные черты как духовных наставников отца Алексея, так и его собственного старческого призвания.

В третьей и четвертой частях речь идет об общине, основанной отцом Алексеем Мечевым, и о правиле жизни, которое он предлагал ее членам. В беседах со священником Георгием Чистяковым, который в своем служении во многом вдохновляется примером отца Алексея, мы выяснили одно важное обстоятельство. Как зарубежных, так и русских церковных историков ждут большие трудности при изучении маросейской общины, поскольку ее призвание состояло в том, чтобы вести жизнь скрытую, а вскоре и вовсе обреченную на уход в подполье. По мнению отца Георгия, научное описание этой общины, ее практики и правил жизни невозможно. Чтобы вполне понять Маросейку, нужно принадлежать к ней. Пусть читатель простит нас: глубокое восхищение отцом Алексеем и его трудами пересилило исследовательскую робость и толкнуло нас на осуществление дерзкого замысла написать о его общине.

Документы, использованные нами в этой работе, представляют собой в основном жизненные свидетельства, переписку отца Алексея Мечева с духовными детьми и проповеди, написанные им самим. По большей части это машинописные или рукописные материалы, часто – личные дневники. Многие из этих свидетельств анонимны, лишь некоторые подписаны, и краткие сведения об авторах представлены в приложении. Нам стало известно, что некоторые из этих материалов в советский период распространялись в самиздате. Такие источники образуют особый литературный и исторический жанр, имеющий свои законы: настойчивое повторение сведений подчеркивает их смысл, красочный живой стиль привлекает внимание читателя, однако частые содержательные лакуны не позволяют удовлетворить жажду знаний исследователя.

Несмотря на эти ограничения и возможные неточности, изучение свидетельств остается единственно верным путем к тому, чтобы увидеть христианскую жизнь духовных детей отца Алексея изнутри. Поначалу мы собирали эти свидетельства с одной целью: понять, каким был отец Алексей. Затем по мере освоения материала мы обратили внимание на некоторые общие черты духовного облика самих рассказчиков: во-первых, можно было констатировать их включенность в интенсивную приходскую жизнь, причем в текстах регулярно возникал термин «община»; во-вторых, все более определенно стали вырисовываться правила жизни, которые должны были способствовать духовному обновлению этих верных прихожан. После нескольких месяцев работы обнаружилась внутренняя логика собранных свидетельств, что и сделало возможным построить рассказ о маросейской общине.

В заключении мы поговорим о значении духовного наследия отца Алексея и маросейской общины для жизни Церкви в наши дни.

Неподготовленному читателю служение отца Алексея Мечева может показаться неким новшеством в жизни России конца XIX – начала XX века. На самом деле оно было живым продолжением традиции, восходящей к отцам пустыни. Смысл призвания отца Алексея раскрывается именно через его принадлежность к древнему и удивительному духовному движению старцев. Поэтому прежде всего мы обратимся к истокам этого движения, после чего перейдем к тем специфическим чертам, которые оно приобрело в русской православной традиции, а затем расскажем об обновлении старчества в России в конце XVIII века и рассмотрим его на фоне событий политической и религиозной жизни того времени. В завершение главы мы рассмотрим влияние старцев на русское общество и развернувшуюся накануне революции полемику о миссии монашества.

Каждого, кто даже бегло знакомится с духовностью восточной Церкви, неминуемо поражает ее глубокая укорененность как в Евангелии Христовом, так и в аскетической традиции пустыни. Появившееся в конце III века монашество вскоре стало основной составляющей восточного христианства. Протоиерей Иоанн Мейендорф справедливо отметил, что «восточная Церковь признала в монахах своих настоящих учителей. Она приняла их Литургию, их духовность, их тип святости» [5] .

Именно в монашествующих, призванных в пустыню для встречи с Богом, ясно проявились некоторые важнейшие характеристики Православия.

В своей борьбе за внутреннее совершенство монах призван очистить душу аскезой, опираясь на особые методы непрестанной молитвы. В IV веке в пустынях Сирии, Палестины, Египта подвизались первые исихасты (по-гречески – тишина, внутренний мир, созерцание). Их пример жил в веках, их учение непрерывно развивалось в восточном монашестве. Основанная ими традиция с новой силой расцвела в XIV веке на горе Афон, в учении святителя Григория Паламы о благодати и об отношениях Бога и человека. В это же время получил широкое распространение возникший в монашеской среде особый путь умного делания – молитва Иисусова, практика, основанная на согласуемом с ритмом дыхания повторении обращения [SA1] «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного» при собирании духовного внимания в сердце. Эта мистическая школа стала основой традиции восточного христианства, определив призвание к созерцанию. Чтобы продвигаться по этому пути совершенства, было необходимо руководство строгого и прозорливого наставника.

В жизни восточных христиан-пустынников в IV веке возникла фигура старца (славянский перевод греческого – старый), возраст которого определяли не года, но опыт пройденной им духовной брани, аскетической практики и молитвенной жизни. Каким бы ни был его чин – игумен, отшельник или простой монах, он признавался старцем, если в нем обитал евангельский дух. Тогда он начинал исполнять служение духовного отцовства по отношению к монахам и помогал им практиковать аскезу, учиться различать глубокие помыслы, жить в молитве и полном послушании.

Истоки духовного отцовства как воспитательной и апостольской деятельности находятся в Священном Писании. Так, апостол Павел сказал в послании к Коринфянам: Ибо, хотя у вас тысячи наставников во Христе, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием. Посему умоляю вас: подражайте мне, как я Христу. Для сего я послал к вам Тимофея, моего возлюбленного и верного в Господе сына, который напомнит вам о путях моих во Христе… (1 Кор. 4: 15–17).

В русской Церкви понимание старчества было таким же, как и в греческой, но в то же время призвание русского старца расширилось: практически всегда он был открыт миру. Он не только вводил в христианскую жизнь послушников своего монастыря, но и становился духовным отцом для приходящих к нему мирян. Так практика духовного отцовства, поначалу чисто монашеская, преобразовалась в служение множеству христиан, живущих в миру. «Эта функция характерна для специфически русского понимания роли старца» [6] , – отметила Элизабет Бер-Сижель [7] . Старец не был представителем власти или администрации, его не выбирали и не назначали – напротив, это был человек, получивший от Бога призвание осуществлять духовное руководство в Церкви и в миру. «Так рождается старчество – особый русский тип святости, который не был признан официально, но получил широкое распространение» [8] .