Чтение онлайн

Именно он первым принялся за огромную работу по переводу с греческого на славянский язык обширной религиозной литературы. Он перевел «Филокалию» [24] митрополита Макария Коринфского и Никодима Агиорита (Венеция, 1782) и издал ее под названием «Добротолюбие». Эта своего рода «антология» [25] , посвященная Иисусовой (сердечной) молитве, стала духовной пищей русских монахов, старцев и мирян: «Откровенные рассказы странника» свидетельствуют о том, сколь распространен был такой тип молитвы среди христиан.

Обновление интереса к исихазму вызвало оживление монашеской духовности. В XIX веке появились великие старцы, самым известным из которых является святой Серафим Саровский.

Тогда по всей стране в обителях и скитах жило множество старцев. Один из монастырей, расположенный в трехстах километрах от Москвы, Оптина пустынь, стал «своего рода духовной школой» воспитания старцев, обителью, где «на первом месте стояли сердечная молитва и благодатное старчество» [26] . Основанное на наследии Паисия, оптинское старчество поднялось на новую ступень развития, открываясь проблемам мысли, культуры, общественной и политической жизни России.

Нужно уточнить важный факт: старчество, утвержденное в традиции Паисия, никогда не было признано церковными властями и значительной частью белого духовенства. Тем не менее, несмотря на эту оппозицию, деятельность старцев развивалась, их влияние на русское общество росло. Множество паломников, мирян и монахов, интеллектуалов и крестьян, мужчин и женщин всех возрастов, искали у старцев духовной помощи и поддержки, которой им не хватало в приходской жизни.

Сын отца Алексея Мечева, отец Сергий, очень точно описывал духовную жажду русских христиан: «Когда люди церкви и верующие были удалены от монастырской жизни, они тем не менее поняли, что именно там, в монастыре, где каждый день в покаянии служится Литургия, находится спасение для монаха и для мирянина. Именно в эти монастыри, где цвела духовная жизнь, устремлялись люди, жаждущие ее познать. Многие ехали в Оптину и Зосимову пустынь, в Глинки и еще во многие другие места. <…> Тем не менее существовала пропасть между миром и монастырем. Действительно, люди могли поехать туда только на несколько дней или даже часов, чтобы получить импульс для своей души, духовно зарядиться» [27] .

Одна из задач старцев состояла в том, чтобы восстановить диалог с миром, помочь русскому обществу победить религиозное безразличие и прийти к духовному обновлению. Чтобы преодолеть пропасть между миром и монастырем, некоторые старцы проявляли интерес к стремлениям людей, ищущих Бога, и пытались ответить на их духовные запросы. Порой они действительно ставили фундаментальные вопросы о жизненном призвании мирянина.

Уже в Евангелии внешний мир рассматривается как противоположность Царствию Божию, как место противления евангельской вести: Я открыл имя Твое человекам, которых Ты дал Мне от мира. <…> Я передал им слово Твое; и мир возненавидел их, потому что они не от мира, как и Я не от мира (Ин. 17: 6–14). Мир – это реальность, от которой следует удаляться: Не любите мира, ни того, что в мире… (1 Ин. 2: 15). При этом Христос дает слову мир и другой смысл. Мир – человечество, люди, которых Он пришел искупить: …так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного… (Ин. 3: 16).

В этой главе мы сочли нужным, прежде всего, рассказать о духовном поиске определенной части мирян в России, в частности в Москве, и о том, как старцы XIX века помогали этим людям найти ответы на жизненные вопросы.

Стремление не любить мира, ни того, что в мире, издревле было общей чертой монашеской среды, как русской, так и западной, но особенность России состояла в том, что среди белого духовенства и в широких слоях общества отчетливо присутствовали те же самые настроения: в миру нужно жить как в монастыре. В конце XIX века многих постигло религиозное охлаждение, в обществе распространились сциентизм [28] , агностицизм [29] и революционный атеизм. Из-за этого завязалась настоящая борьба между монашеским и мирским образом жизни, возникло представление о том, что спасти душу можно, только покинув мир ради пустыни или монастыря.

Отец Сергий Мечев в одной из своих проповедей рассказывал о той обстановке, в которой начиналось служение его отца: «Считалось, что существует два пути жизни: в миру и в монастыре. <…> Предполагалось, что монашеский путь требует от тех, кто принимает его, отречения от мира, отдаляет человека от обычной жизни и помещает его в совершенно другие со всех точек зрения условия: прежде всего, Литургия, молитва, затем духовное руководство, покаяние и послушание. Существует и другой путь, худший и более общепринятый, – путь спасения в миру, в приходских церквах. <…> Между миром и монастырем пролегала пропасть» [30] .

Для многих верующих людей тогда остро стоял вопрос: является ли непреодолимым противостояние пустыни и мира? Действительно ли монашество – это единственный образ жизни, достойный христианина, единственный путь, ведущий к спасению? Посмотрим, как можно ответить на этот вопрос.

• В Священном Писании и русской православной традиции

Ответ Писания ясен. Апостол Павел в послании к Ефесянам напоминает о величии и универсальности христианского призвания: каково бы ни было наше положение в жизни, все придем в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова; дабы мы <…> все возвращали в Того, Который есть глава Христос (Eф. 4: 13–15). Апостол Петр также непрестанно напоминает, что наши служения в Церкви различны, но при этом все мы призваны к святости: Ибо написано: „будьте святы, потому что Я свят“ (1 Пет. 1: 16). Позже, в IV веке, св. Иоанн Златоуст настаивал: «Когда Христос призывает следовать узким путем, Он обращается ко всем людям. Монах и мирянин должны подниматься на одни и те же высоты» [31] .

В России на протяжении многих веков великие учителя веры непрестанно напоминали, что христианская духовность едина для всех: и для монахов, и для мирян. В XV веке святой Нил Сорский учил: «Что касается одиночества, не для каждого оно хорошо. Наша любовь к Богу находит выражение в любви к ближнему» [32] . В XVIII веке святитель Тихон Задонский писал церковным властям о том же: «Не спешите умножать число монахов. Черные одежды ничего не спасут. Кто носит белые одежды и имеет дух послушания, смирения, чистоты, тот и есть настоящий монах, хранящий монашество внутри себя» [33] .

• В учении старцев

В XIX веке, вопреки окружающему религиозному окостенению, некоторые старцы возвестили новую святость – святость мирян. Вовсе не отрицая благодатность монашеской жизни, старцы возвратили людям учение о том, что любому человеку вне зависимости от его положения в жизни принадлежит достойное место в замысле Божием и что в сердцевине любого призвания находится милосердие.

Святой Серафим Саровский (1759–1833) первым обратился к светскому миру. Его слова и сегодня поражают нас. Во время одной из встреч с Николаем Мотовиловым он говорил о том, что любой человек, каким бы ни был его статус, призван к любви: «Господь ищет сердца, полные любви к Богу и ближнему» [34] . Святой Серафим утверждал, что все получили и разделяют одну веру, а потому у всех равна и сила молитвы: «Господь одинаково хорошо слышит молитвы монаха и простого мирянина, если оба они имеют веру без заблуждения, если они по-настоящему веруют и любят Бога до глубины своей души, потому что, даже если вера их будет лишь с зерно горчичное, оба они будут горами двигать» [35] .

Несколькими годами позже старец Макарий (1788–1860) из Оптиной пустыни также утверждал призвание мирян: «В одиночестве и в обществе, в монастыре и в миру, всегда и в любом месте христиане должны следовать заповедям, и это каждому трудно, каков бы ни был его образ жизни». Далеко не все должны следовать по пути монашеской жизни:

«Я рад, что вы поняли, что жизнь в миру столь же приятна Богу, как и жизнь, проведенная в монастыре» [36] .

Эти слова приобретают пророческий характер. Миряне должны были осознать ответственность за свое духовное и светское устроение. В деле спасения им следовало не полагаться на молитвы и духовные труды монахов, а действовать самостоятельно, исполняя на практике заповеди Христовы. Именно в этом глубинный смысл любого земного призвания, поскольку святость происходит прежде всего из любви.