Чтение онлайн

— Не жаловалась она, бог с вами! — возразила горячо Анна Тихоновна. — У меня свои глаза есть.

— Это видно, что есть, — усмехнувшись, сказал Антипов.

— Обещайте мне, что больше не станете показывать Клавочке недовольства. И нечего, нечего ухмыляться! Я постарше вас и побольше вашего видела на свете. Сию минуту обещайте, или я рассержусь. Честное слово, рассержусь!..

— Ладно, — сказал он, — не буду.

— Это другое дело.

— Что с вами сделаешь! Заступники!.. Заклюете ведь.

— И заклюем! — со смешной серьезностью заявила Анна Тихоновна. — Не думайте, что если вы мужчина...

Они стояли друг против друга, и была она рядом с Антиповым не то чтобы даже маленькой, хрупкой, а вовсе уж кукольной, незаметной, и кулачком взмахивала игрушечным, сухоньким, едва дотягиваясь вытянутой рукой до его лица, и оттого было ему смешно. «Ну точно птичка», — подумал он с неожиданной ласковостью.

Да и как ему было думать об Анне Тихоновне, когда не знал он с нею больших забот, а главная забота — и боль, и радость его — внучка была ухожена и накормлена, за нее не приходилось бояться и переживать. Анна Тихоновна поистине души не чаяла в Наташке. Не довелось своих внуков понянчить, поласкать, о чем мечтала и к чему, как всякая женщина, готовила себя, так теперь всю нежность свою, душевную и чистую, дарила внучке Антипова. И расставалась-то с нею только на ночь: сама уложит в постель, сказку перед сном расскажет, сама же и поднимет утром. А если выходило, что и Антипов, и Клава работали оба в ночь, брала Наташку к себе в комнату...

Что говорить, ревновал Захар Михалыч немножко и, быть может, все-таки отдал бы внучку в ясли, но с местами было действительно плохо. Конечно, для него, вернее, для его внучки нашлось бы место, но есть семьи, которые нуждаются больше. Не больше даже, а просто нуждаются: собственную нужду Антипов не считал за нужду.

Ладно. С работой дочери как-никак устроилось. Можно и примириться, что поступила она вопреки его желанию, раз люди, которым Захар Михалыч доверял и которых уважал, поддержали ее. Грешным делом, он и с Костриковым переговорил на эту тему. «Не стой, Захар, — сказал Григорий Пантелеич, — у нее поперек дороги. Какую выбрала, по той пускай и шагает». Устроилось также — лучше некуда — и с внучкой, и осталась одна большая забота, словно живая рана на теле: Татьяна, невестка. Почему не пишет она, не дает знать о себе?.. Втайне от дочери, еще на Урале, он сходил в военкомат, и там ему сказали, что, если бы Татьяна погибла, обязательно пришла бы похоронная. Посоветовали написать командиру части. Он написал и получил ответ на адрес Кострикова, что была невестка ранена и эвакуирована «в один из тыловых госпиталей». Можно допустить, что худшее случилось в госпитале, но опять же оттуда сообщили бы, а никакого сообщения нет.

Не в том, значит, дело, что могло случиться наихудшее — такие-то вести узнаются быстро, когда и не хотел бы знать, а в чем-то другом. В чем, вот вопрос!.. Мысленно Антипов склонялся к тому, что в невесткиной жизни появился новый человек — мужчина, словом. Написать про это ей, пожалуй, стыдно, потому что есть у нее и понимание, и уважение к родителям Михаила; врать не хочет, а приехать пока возможности нет. Остается, как ни гадай, жить и ждать... А чего ждать?.. Когда явится самолично и... Вот здесь Антипов заставлял себя не заглядывать далеко вперед, не предрешать того, что произойдет потом, оставлял пусть маленькую, пусть призрачную, но надежду.

К примеру, не сложится у Татьяны жизнь с новым человеком (слова «муж» он избегал даже в тайных своих мыслях), и она вернется к ним одна. Или хоть и сложится, и приедут вдвоем, но не отнимут внучку, согласятся, чтобы она росла с ним. Могут ведь поселиться и жить где-нибудь поблизости, а мало ли детей воспитывают дедушки и бабушки! Сколько угодно. Если разобраться, это вполне нормально. Придет время, невестка тоже станет бабушкой и будет воспитывать внуков, рожденных Наташкой.

Нельзя сказать, что эти мысли, обнадеживающие и компромиссные, совсем успокаивали Антипова, но все-таки дарили временный покой. С ними чуть-чуть увереннее смотрелось в будущее. По крайней мере, в нем оставалось место и для самого Захара Михалыча, что более всего и тревожило его: найдется ли в дальнейшей внучкиной жизни для него местечко?

А Татьяна отыщется, в этом Антипов не сомневался. Когда сама решит, тогда и объявится. Главное, что жива...

Работал Захар Михалыч свирепо, с каким-то необъяснимым неистовством, не позволяя лишний раз перекурить, просто перевести дыхание, и тем вызывал частое недовольство подручного.

— Я же не трактор!.. — случалось, ворчал подручный. — Не из железа меня делали.

К концу смены он валился от усталости, и Антипов, понимая, что так долго работать невозможно, никто не выдержит такого напряжения, старался хоть немного помочь подручному. Сам придет в цех пораньше и «посадит» в печь заготовки, приготовит нужный инструмент, а после работы не гнушался убирать окалину вокруг молота. Разрешал даже сидя держать подставку или подкладной штамп, когда попадалась простая и не поштучная работа. Но эта бывало не часто. Простую работу — болты, гайки, шестеренки разные, — которую считали на сотни и на тысячи штук, выполняли кузнецы помоложе, с низкими разрядами. Еще и обижались на Антипова, когда и ему от такой работы кое-что перепадало: он-то тех же гаек нашлепает за смену целую гору, за ним не угнаться, а нормировщик по нему равняется. Дескать, Антипов может, значит, и все должны. На эту тему Захар Михалыч однажды и поссорился крупно с нормировщиком Бондаревым.

Понадобилось срочно отковать триста болтов, вот и дали Федору Гурьеву и ему. Сравнивать их нельзя: где Антипов три болта откует, Гурьев едва с двумя управится. А Бондарев тут как тут со своим хронометром.

— Ты ступай хронометрируй к Федьке, — сказал Антипов. — Возле моего молота нечего торчать.

— А это уж позвольте мне знать, — возразил Бондарев. — Ты, Антипов, свое дело делаешь, а я свое.

— Только я по совести делаю, а ты норовишь вперед выскочить за чужой счет. А на чужом горбу, сам знаешь, в рай все равно не уедешь.

— Мне наплевать на твой рай, — вспыхнул Бондарев, обиженный. — Я поставлен и стою на страже государственных интересов!

— И давно этот интерес в том, чтобы ущемить рабочего человека?..

— Кто же это тебя ущемляет?

— А я не про себя говорю. Ты вот возьми наряд и посмотри... — Он сунул наряд Бондареву под нос. — Какого разряда работа? Четвертого! А у меня седьмой.

— Это ерунда, — отмахнулся нормировщик. — Знаешь же, что разряд с потолка ставят.

— А коли ерунда, тем более, — сказал Антипов. — Нечего, значит, ерундой заниматься. Ступай, говорю! Не мешайся.

— Много на себя берешь.

— Не больше, чем свезу. А ты уйди, Александр Петрович. Прошу тебя по-товарищески.

— А если не уйду?..

— Совсем брошу работать. Или велю подручному, чтобы увел. Взгляни на него. Схватит — не возрадуешься!..

— Смотри, Антипов, — сказал Бондарев угрожающе. — Я этого так не оставлю, а ты ничего не добьешься...

С этим нормировщик ушел, и Захар Михалыч смекнул, что после он просто-напросто установит норму по количеству болтов, откованных им, Антиповым. В обеденный перерыв он поинтересовался у Гурьева, сколько тот успел отковать.

— Сорок шесть.

У Антипова было шестьдесят восемь.

— Ты вот что, — сказал он подручному, — перебрось-ка незаметно штук пятнадцать Федьке.

— Да пошел он на фиг! — возмутился подручный. — Я буду вкалывать, как индийский слон, а Федька гроши получать?!

— Не жмись, не жмись. Получишь ты свои деньги. Лучше будет, если Бондарев по нашим болтам норму установит?.. Ребятам же потом ни черта на них не заработать.

Гурьев такому подарку удивился и обрадовался:

— Ну, спасибо, Захар Михалыч! А я и не думал...

— На то у человека и голова, чтобы он думал, — усмехнулся Антипов. — В получку рассчитаетесь с моим Василием и с Надеждой.

— И с вами.

— Со мной не надо.

В конце смены Бондарев явился снова. «Валяй, валяй! — сердито подумал Антипов и усмехнулся. — Считай!»

— Сколько сделали, Захар Михайлович?

— Что это ты меня на «вы» обзываешь?

— Так вышло, — сказал Бондарев. — Сколько штук?

— Все наши. — Антипов подмигнул подручному.