Чтение онлайн

Четыре года без малого ждали этого дня. А все равно весть о Победе пришла как-то неожиданно, ворвалась в жизнь взволнованным и торжественным голосом Левитана, и хоть не все поняли, что такое «Акт о безоговорочной капитуляции», каждый понял: кончилась война.

Наступил мир.

И не хотелось думать в это серое, дождливое утро, что не в каждый дом вернется отвоевавший солдат — во многих домах, спрятанные подальше от глаз, навсегда сохранятся сухие, пожелтевшие листки похоронок; что скуден пока хлебный паек; что лежат в развалинах села и города, фабрики и шахты, стоят без топлива остывшие паровозы; что впрягаются в плуг, вместо трактора или лошади, тысячи женщин...

Круглый черный динамик висел в кухне. Анна Тихоновна поднималась раньше всех, и потому она первая услыхала весть о Победе.

— Кончилась... Война кончилась... — почему-то шепотом, точно не доверяя сообщению, сказала она, приоткрывая дверь в комнату Антиповых.

Молодые спали на кровати, отгородившись ширмой, а Захар Михалыч — на оттоманке.

— Что?! — Он приподнялся.

— Война кончилась! — повторила Анна Тихоновна, всхлипывая. — По радио. Только что по радио объявили...

«Ну вот и все», — устало подумал Антипов. Уже нельзя больше жить надеждами — одними надеждами — на будущее, откладывая на потом, на «после войны», какие-то дела и решения, оставлять сомнения, прощать себе и другим ошибки.

Потом наступило...

Он встал, оделся и вышел из комнаты, чтобы не мешать одеваться молодым.

Анна Тихоновна сидела в кухне и плакала, закрыв руками лицо. Антипов не стал успокаивать ее. Он до конца прослушал официальное сообщение о подписании «Акта о безоговорочной капитуляции Германии», тоже сел и выключил радио.

Хотелось тишины, покоя.

— Господи, дождались! — сказала Анна Тихоновна, вытирая глаза. — Не думала я, что доживу до этого дня!.. Не верится даже.

Захар Михалыч молчал насупленно.

— Папка, милый!

Босая, в халатике, в кухню ворвалась Клава и бросилась на шею отцу.

— Ну, ну! — неумело приласкав дочь, бормотал он.

— Анна Тихоновна, миленькая, хорошая, не надо плакать! — Клава обнимала и ее, и целовала, целовала.

— Не буду, Клавочка. Больше не буду. Это я так, от радости... — Она пыталась улыбаться, но сделать это было трудно: мир, даруя людям огромную, ни с чем не сравнимую радость, напоминал о невозвратном, о тех, кто не дожил до него...

Вошел, одетый, подтянутый, Анатолий.

— Поздравляю, — сказал он. — А радио зачем выключили? — И потянулся к вилке.

Уже лилась мелодия песни «Широка страна моя родная».

С улицы доносились крики «ура!».

Кто-то позвонил в дверь. Анатолий пошел открыть. Влетел Григорий Пантелеич.

— Ну, птицы-голуби! — зашумел он. — Дождались, победили!.. Разбили гадов!..

— Потише бы ты, — укорил его Антипов.

— Тихая радость — не радость! — возразил Костриков. — Захар, у тебя должно быть, ставь на стол!

— Ничего у меня нет.

— Поищи!

— Хоть бы и было: на работу надо.

— Поступись, поступись сегодня принципами! — требовал Костриков. — Ради такого дня!..

— Нету, говорю же.

— У меня есть немножко спирту, — сказала Клава. — Если хотите...

— Что за вопрос? На стол мечи, что есть в печи!

— А закусить-то? — всполошилась Анна Тихоновна.

— Под веселую музыку и без закуски пойдет! — засмеялся Григорий Пантелеич.

А по радио пели:

Несокрушимая и легендарная, В боях познавшая радость побед...

— Зачем же без закуски? Вот яйца с пасхи остались, — хлопотала у стола Анна Тихоновна, — Еще что-нибудь найдем...

— Ну, Захар! — Костриков разлил спирт. — Давай, Антипов-младший! И женщины, женщины тоже!..

— Что ж, за Победу можно. — Анна Тихоновна взяла стопку...

— За тех, кто не вернулся с войны, — сказал Захар Михалыч, поднимаясь. — За них прежде всего.

Выпили молча.

Кажется, все, весь народ от мала до велика в это раннее дождливое утро был на улице. Пели. Танцевали. Обнимались с незнакомыми вовсе людьми. Ближе к заводу, на мосту, Антипова тоже обняла какая-то женщина и долго не отпускала, причитая. Потом догнал его Веремеев, а возле проходной стихийно организовался митинг, поскольку говорить хотели все.

«И хорошо, — подумал Захар Михалыч, — что русский человек может в одиночестве, не выпрашивая у других сочувствия и жалости, пережить любое горе, любое лихо, а вот случись хоть бы и самая маленькая радость, не говоря о большой, всенародной, немедленно хочет разделить ее со всеми...»

И он, умеющий всегда сохранять трезвость в голове и в чувствах, не поддаться настроению, ощутил в себе почти что необоримое желание протиснуться на ступеньки проходной и сказать людям, собравшимся здесь, какие-то слова, весомые, непременно торжественные, идущие от сердца.

Он был благодарен Веремееву, опередившему его и сказавшему именно эти слова:

— Пусть все, что нами пережито, все, что выстрадано и за что заплачено жизнями и кровью наших сыновей, мужей и отцов, навечно останется с нами, товарищи!.. В радости нашей великой мы не должны забывать и не забудем никогда тех, кто не дожил до сегодняшнего счастливого дня. Дорогая плата этому празднику... Значит, товарищи, и сегодня, и через год, и через двадцать лет в День Победы первый тост мы будем поднимать за павших в борьбе! — И вдруг Веремеев запел, и все дружно подхватили: «Вставай, проклятьем заклейменный...»

Пел и Антипов. Громко, не стыдясь и не тая слез, которые сами катились из глаз его. А после, на территории завода уже, он догнал Веремеева и сказал:

— Спасибо тебе, Василий Федорович. Хорошо говорил.

— Это не я, Михалыч. Сердце говорило... Сомненья есть у меня, вот что.

— Какие сомненья?

— Сказать-то я сказал, а думаю: вспомним ли через двадцать лет этот день?

— Вспомним!

— Не знаю. — Веремеев вздохнул. — Ну, поживем — увидим.

Ответное письмо из госпиталя вынула из почтового ящика Клава. Господи, как ей хотелось тотчас распечатать его, прочесть!.. Она рассматривала плотный конверт на свет, искала какую-нибудь щелку, дырочку, но вскрыть все-таки не решилась, дождалась, когда пришли с работы отец и Анатолий.

— Читай, — велел Захар Михалыч, почему-то уверенный, что ничего нового о Татьяне они из этого письма не узнают.

В общем, так оно и случилось, однако была и маленькая новость — название города, где находился госпиталь. Никто, кроме старшего Антипова, на это не обратил внимания, а он промолчал.