Вечный огонь
Шрифт:
Владимир Игнатьевич осторожно пожал сухонькую ладонь всенародного старосты, принял коробочку с орденом.
– Служу трудовому народу!
…До минского поезда было еще полдня. Поговорив по телефону с женой, Владимир Игнатьевич вышел из Главпочтамта, зажмурился на солнце. И здесь, в Москве, оно умеет быть жгучим, как в Гвадалахаре. Скорей бы домой… Сначала пожалел, что Витьку не отпустили для встречи с отцом на вокзале, а потом порадовался: так и надо, пускай привыкает, служба есть служба.
Варя встречала на перроне, с цветами и со слезами. Владимир увидел ее еще из окна вагона. Прохладные щеки, нежные родные губы, и пусть чуточку резче, чем раньше, обозначились морщинки у глаз, все равно – самое любимое, ненаглядное лицо. А сбоку уже неловко, по-медвежьи подступал, держа в руках букет, словно веник, полковой комиссар Семен Куроедов. И тоже облапил, посапывая, все же волновался, чертяка, за старого сослуживца.
– Ну как ты? Живой? В «Правде» было – тебе комбрига дали?
– Считай, еще не дали. Сначала ведь надо обмыть…
– Ну все! – махнула рукой Варя. – Прозвучало слово «обмыть».
– Варвара Петровна, ну что вы как неродная? – рассмеялся Куроедов. – Или не знаете наших обычаев? Комбриг не комбриг, пока свой утопающий «ромбик» из стакана не спасет! А тут еще и орден новый!
– Ладно, ладно, сначала домой, пошли на такси, испанец.
…Обмывать «ромбики» заодно с орденом и счастливым возвращением решили, само собой, на природе – лето пылало, в Минске находиться было невозможно. Поехали в Лошицу, раскинули скатерть-самобранку на бережку, в тени дряхлых, дуплистых ив. Ритуал обмывания новых знаков различия вошел в моду в середине 20-х, когда «кубари», «шпалы» и «ромбы» только появились, а с 1935-го, когда ввели воинские звания вместо категорий – тогда появился давно забытый «майор», «лейтенант» вместо подпоручика, прямо как на флоте, а вот привычного «подполковника» почему-то вводить не стали, – этот обычай стал уже незыблемым, прочным. В каждом округе были свои вариации. В Белорусском, к примеру, полагалось до «обмывки» величать командира старым званием, хоть уже и приказ об этом был. Армейские традиции – вещь суровая, против них не попрешь.
Полковой комиссар Куроедов бережно подхватил со скатерти-самобранки новенький красный ромбик, взвесил его на ладони и так же бережно опустил в граненый стакан, доверху налитый водкой. Все это время Владимир должен был, по неписаной традиции, сидеть с постным, незаинтересованным лицом. Мол, вы там чем-то таким, дорогие сослуживцы, занимаетесь, ну и занимайтесь себе, а мое дело сторона.
– Товарищи командиры и политработники, – тоже подчеркнуто незаинтересованно, строго проговорил Куроедов, – прошу выпить и закусить.
Пили без тоста, не чокаясь. Так положено. Ледяная водка обожгла горло, и Владимир Игнатьевич почувствовал, как холодный скользкий ромбик, скользнув по стенке стакана, коснулся его губ.
А Куроедов уже наливал второй стакан. А как же иначе?.. Ромбов-то два. Каждому нужно оказать уважение.
– Товарищи командиры и политработники…
И этот стакан командный и начальствующий состав полка пил без эмоций, молча. А Куроедов, проглотивший водку залпом, не морщась, следил за тем, как движется ромбик вниз, по стенке стакана, к губам новоиспеченного комбрига. Вот он коснулся губ. Шимкевич поставил пустой стакан на скатерть и аккуратно положил рядом оба мокрых ромбика.
– Вот теперь нашего полку прибыло! – удовлетворенно подытожил Куроедов.
И сразу же за импровизированным столом вспыхнул смех. Зазвенели бутылки, со всех сторон потянулись к Шимкевичу ставшие родными за многие годы лица, зазвучали поздравления. Теперь, после завершения ритуала, можно было и расслабиться. Закуска на скатерти самая немудреная и вкусная, какую только можно придумать, – вареная бульба, капуста квашеная, огурчики и, чудо из чудес, огромная, с пылу с жару гора драников. Это уж расстаралась Варя, тоже обычай – стол для новоиспеченного готовит жена, если она имеется, конечно.
– С новым вас званием, товарищ комбриг!
– Поздравляю, Владимир Игнатьевич! – Это майор Юра Зиборов.
– С возвращением из Испании, Владимир Игнатьевич, и с первыми ромбами! – Это майор Сережа Крушина.
– Спасибо, спасибо…
Куроедов уже деловито наполнял стакан для «Красной Звезды» (а как же, орден ведь тоже надо обмыть!), а Владимир Игнатьевич еще продолжал по инерции благодарить, еще складывал в уме слова для ответного тоста, в котором нужно не забыть всех, кто собрался сегодня за полковой скатертью-самобранкой. Еще шумел развеселый стол, чокались, ели, пили и горя не знали… А глаза, глаза уже смотрели на новенькую черную «эмку» – только в прошлом году появились эти машины и еще не были привычными, – на высокого, стройного сержанта ГБ, чеканившего шаг от ворот Лошицкого парка к нему с брезгливым, надменным выражением лица. И два бугая с ним рядом…
Застолье затихло не сразу. Командиры уставились на НКВДшника с неприкрытой враждебностью. А он, словно не замечая взглядов, корректно козырнул:
– Комбриг Шимкевич Владимир Игнатьевич? Сержант госбезопасности Пряхин. Пройдемте со мной.
– В чем дело, сержант? – Голос Шимкевича звучал спокойно.
– В Минске вы все узнаете, товарищ комбриг. – Сержант скользнул взглядом по новеньким ромбам, которые Куроедов только что торжественно нацепил виновнику торжества на петлицы. – Пройдемте.
– Да ты совесть поимей, сержант! – выкрикнул, вскакивая, Куроедов. – Не мог позже приехать, что ли? Не видишь, комполка новое звание отмечает! А ну, кру-хом марш!!!
Сержант невнимательно взглянул на Куроедова, словно отмел взглядом.
– Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, товарищ полковой комиссар. Выполняю приказ. Так что прошу извинить.
Уходя от своего полка, Владимир Игнатьевич оглянулся.
Растерянные, застывшие лица. «Позвони Варе», – успел он сказать Куроедову на прощание.
Тюрьма во внутреннем дворике минского НКВД, куда отвезли Шимкевича, почему-то звалась американкой. Вежливый сержант ГБ, от которого по дороге слова нельзя было добиться, сдал его на руки другому сержанту, менее вежливому. Владимира Игнатьевича быстро, споро обыскали, сняли знаки различия («Стоило обмывать», – усмехнулся Шимкевич), отобрали ордена, именные часы, ремни и оружие, все переписали и отвели в одиночку, больше напоминавшую каменный мешок. Под самым потолком – крохотное оконце-слепыш, железная койка, стол со стулом, слабая лампа в проволочном намордничке. На стене – правила поведения в камере. Грохнула дверь.
Никакого страха Владимир Игнатьевич не испытывал. Было только чувство досады. Что за бред? Неделю назад в Кремле сам Калинин зачитал ему приказ о производстве в комбриги и наградил «Звездочкой». Никаких грехов за ним не числится… Разберутся и выпустят. Выпустили же капитана Станислава Лесневского из соседнего полка. Подержали неделю и выпустили – за недоказанностью обвинения. Так и было сказано в оправдательной справке.
Но шли дни, а на допрос его не вели. Утром, днем и вечером приходил конвоир, приносил узнику завтрак, обед и ужин, если их можно было так назвать. Ковыряясь ложкой в сухой, гадкой пшенке, Шимкевич с усмешкой вспоминал месяцы своего первого заточения в Пищаловском замке – осенью 16-го – зимой 17-го. Кормили тогда гораздо лучше, да и конвоиры были приветливее, видимо, имели инструкцию с офицерами обращаться вежливо. Этот же смотрел волком, миски с кашей и супом плюхал на откидной столик в двери с каким-то остервенелым лязгом, будто Шимкевич был его личным врагом. И с каждым днем Владимир Игнатьевич начинал беспокоиться все больше.