Чтение онлайн

Панкрат Григорьевич скончался недели через две после самоубийства сына.

За эти две недели он никому не сказал и полслова, в деревне почти не жил, целыми днями или сидел возле пригреваемой солнцем соломенной стены балагана на колхозном огороде, с которого убирали последние овощи, или, опираясь на костыль, ходил вокруг деревни молчаливо и неслышно. Иногда он где-нибудь останавливался, недвижимо стоял и час, и другой, то глядя в землю, себе под ноги, то бросая взгляды окрест. Постояв, опять двигался, уходил иногда далеко, под самую Звенигору.

Иван Савельев строго-настрого приказал дочери и врачу медпункта по-прежнему не упускать Назарова из виду, а колхозным ребятишкам попеременно следовать за ним, куда бы тот ни пошел. Школьники установили за ним дежурство. И однажды младший из детей Инютиных, десятилетний Кешка, пулей влетел в деревню:

– Скорее! Дядь Панкрат помирает! Там, под Звенигорой... Шурка там с ним наш.

Когда Иван Савельев и Поликарп Кружилин подлетели на ходке, которым правил Кешка, к Панкрату, тот был уже мертв. Он лежал на лугу близ Громотухи, лицом вниз, лежал, раскинув руки, точно хотел обнять вею землю. Возле него сидел брат Кешки, уже тринадцатилетний Александр. Он и рассказал о последних минутах жизни Назарова: "Шел он и шел, а мы следом... Он нас всегда видел и не оборачивался никогда. Гляжу, он припал к земле. Я Кешку мигом за вами, а сам к нему. "Дядя Панкрат!" - кричу. А он меня не видит уж и не слышит. Бормочет чего-то..." - "Что он бормотал?
– опросил Иван.
– Все до слова скажи!" - "Да я не разобрал всего-то... И не понять было. Разное он... "Прости, говорит, меня, матушка..." Какая, думаю, матушка? Потом догадался - про землю это он так. "Может, говорит, и мало чего я сделал для тебя, да сколько сил было..."

– Ну, Назарова вы тут не к месту вспоминаете, - усмехнулся Полипов.
– Жил на земле он... Все мы на земле живем.

– Нет, к месту!
– не вытерпел Кружилин. И заговорил дальше, волнуясь: Все на земле, да иные на чужой будто. А это была его, Панкрата Григорьевича Назарова, земля, на которой он родился, жил... Страдал и радовался, ненавидел и любил... Жил он здесь! А людям и дальше на ней жить. Жить и умереть так же, как он, на ней, потому что никакой другой земли для людей нет и не будет! И не нужно, чтобы другая была...

Полипов все это выслушал внешне терпеливо.

И когда Кружилин умолк и в кабинете установилась полная тишина, проговорил:

– Ну и прекрасно. Философия эта и эти твои эмоции понятны. Но какое это имеет отношение к обсуждаемому вопросу?

– А самое прямое. На том поле кукурузу на силос мы и посеем! А если ты, Петр Петрович, не понимаешь, какая тут связь, помочь ничем не могу.

– Семена уже приготовлены, - сказал Савельев, - поле давно поспело, завтра же начнем.

– Что же...
– спокойно проговорил Полипов, бросил взгляд на настенные часы. Было без четверти двенадцать.
– Пока не наступило завтра, мы поговорим об этом сегодня на бюро. И вообще, еще разок о всех ваших делах поговорим. Бюро начинается в два часа. Прошу не опаздывать. А сейчас можете сходить в районную столовую пообедать...

Василий заметил, что, говоря это, Полипов неловко бросал взгляд с предмета на предмет, избегая смотреть на председателя с парторгом.

К двум часам Савельев и отец снова были в райкоме. Бюро уже началось.

– Петр Петрович по срочному делу выехал в один из колхозов, - сообщила в приемной секретарша.
– Бюро ведет второй секретарь. Петр Петрович извинялся и просил вас подождать. Он скоро приедет. Как только вернется, сейчас же ваш вопрос.

Полипов появился в райкоме, когда стемнело.

– Земля у вас действительно поспела, - сказал он, проходя в кабинет через приемную.
– Специально крюк сделал, чтоб посмотреть.

– Чем это все попахивает?
– с тревогой произнес Савельев, когда закрылась дверь за Полиповым.

И вдруг из кабинета, переговариваясь, вышли члены бюро. Ничего не пони-мая, Савельев поднялся и прошел к Полипову. Следом за ним вошел Кружилин.

Секретарь райкома звонил в гостиницу по телефону:

– Ага, два места... Самых лучших. Зачем отдельных, можно вместе. Добро. Положил трубку и развел руками.
– Взбунтовались члены бюро, не до света же, говорят, заседать. Решили продолжить завтра в десять утра. Ничего не поделаешь, коллегиальность. Да и действительно, кончать надо с заседательской суетней... В общем, простите, Иван Силантьевич и Поликарп Матвеевич, а завтра сразу в десять потолкуем с вами. С гостиницей я для вас договорился... за счет райкома. Отдыхайте.

Однако и на следующее утро бюро почему-то не собралось. Сказали, соберется в два часа дня. А днем Полипов объявил, с треском застегивая замки своего портфеля:

– К сожалению... впрочем, для вас это к счастью... меня и второго секретаря вызывают в обком партии. И заметьте - совещание по вопросам наметившихся тенденций к сокращению зерновых площадей в области. Этак, братцы мои, без хлебушка останемся. Так что не вздумайте там мудрить. Вопрос стоит острее, чем вы думаете. Легко надвое разрезаться... На время сева к вам уполномоченным вот товарища редактора назначили. Смотрите, под постоянным контролем газеты находитесь. Выезжай-ка, Василий Поликарпович, в колхоз сегодня же...

Уполномоченным Василия в "Красный партизан" действительно назначили еще несколько дней назад. И он вместе с председателем и отцом выехал в колхоз.

Ехали почти молча. Только Савельев всю дорогу плевался:

– "По вопросам тенденций... Надвое разрезаться..."

А отец всю дорогу угрюмо молчал.

Когда подъезжали к Михайловне, Савельев и отец, словно по команде, выскочили вдруг из машины и побежали к полю, по которому вдоль и поперек ползали двухрядные сеялки.

– Эт-то еще что такое?! Кто разрешил пшеницу сеять?!
– закричал Савельев сеяльщикам, размахивая протезом.
– Прекратить сейчас же...

– Можно и прекратить, - сказал сеяльщик и грубо выругался.
– Да ведь кончаем уже. Вчера полдня сеяли, всю ночь да сегодня, считай, целый день.

– Кто разрешил, спрашиваю? Ведь мы это поле под кукурузу оставили!

– Кто же, кроме бригадира? Только не разрешил, а заставил. Вон он, спрашивайте.

На дрожках подъехал бригадир, щупленький, болезненный мужичок, вступивший в колхоз уже после войны. Несмотря на теплынь, он был в шапке-ушанке, одно ухо которой торчало вверх.

– Ну?
– произнес Савельев, когда бригадир натянул поводья. Усы председателя вздрагивали.
– Самовольничаешь?!

– А тут не знаешь, кого слушать, - угрюмо произнес бригадир.
– Тот грозит, другой грозит...

– Я не угрожаю, я спрашиваю: что ты наделал?! Ты понимаешь?

– Чего мне понимать... Тут вчера сам Полипов был. Приказал: "Сей пшеницу". И не уехал, пока не начали сеять.

Это сообщение сразило Савельева. Он сел прямо на пахоту возле ног своего парторга.

– Да и подумать если: чего тебе, Иван, на рога лезть? Со здоровья и так последний рубль разменял вроде...
– Бригадир, тяжело шаркая ногами, подошел к председателю и тоже сел на землю.

– Так вот чем это попахивает, - уронил отец.
– Без кормов-то, хочешь не хочешь, сговорчивее будем насчет увеличенных планов мясосдачи. Не мытьем, так катаньем!

– Не городи-ка чего не следует, - тихонько попросил председатель. И Василий понял: Савельев сказал это лишь для него - как-никак, а он уполномоченный райкома партии.