Чтение онлайн

Ответа на это никто не услышал, так как на дороге показалась конница. Десятков пять не меньше всадников, облачённых в чёрные отороченные мехом кафтаны поверх чёрных подрясников и чёрные меховые скуфейки. По обеим сторонам чёрной попоны белым были вышиты головы собак - отличительный признак опричников.

Один из всадников мчался быстрее других, да трясло его так, что он вот-вот готов был выпасть из седла. На подъезде к центральным воротам лошадь внезапно остановилась и встала на дыбы, сбросив опричника на землю. Била она копытами так, что комья земли летели, и гарцевала кругом него, не давая подняться.

Несколько смельчаков оголили сабли, но Рома подоспел первым. Стал он прямо перед ней, широко раскинув руки, и, как она не била копытами, как не вставала на дыбы, он не сдвинулся ни на шаг.

Тишина стояла вокруг. Опричники замерли. Вот-вот, казалось, лошадь его затопчет, а нет: мотнула она только из стороны в сторону головой, да копытами пару раз ударила по земле, и всё, успокоилось животное, как и не было ничего.

– Что за чертовщина!
– сплюнул на землю один из опричников, поднимая с земли товарища.

– Кто её знает?
– ответил Рома, ласково поглаживая животное, к которому никто так и не решился подойти.
– У неё свои понятия, у нас свои.

– Тонко подмечено, - обратился к Роме один из всадников, ехавший в конце. Гордо сидел он в седле, властно держа в руках длинный кнут. Одет он был, как опричник, только не имел при себе никакого оружия. Да и попона на его коне не была украшена собачей головой.
– Вовремя ты подоспел, однако. Коли б не ты, не видать света было бы тому молодцу. Жизнью он тебе обязан.

– Благодарю за добрые слова.
– Роман поклонился, признав в говорившем человека высокого положения.

– Не видал я тебя раньше здесь. Какими дорогами пришёл?

– Из Вологды мы, - ответил Рома, кивая на Димитрия и Афоню.

– В поисках лучшей жизни?
– усмехнулся наезник.

– Уж не судите строго. Не грех ведь.
– Человек рассмеялся и ловко спрыгнул с лошади. Высок он был, статен и моложав, не смотря на то, что его чёрные волосы были поддёрнуты сединой.

– Не грех, - согласился он.
– Даже напротив.
– Он окинул Рому оценивающим взглядом серых глаз.
– Ну, добро.
– Он подозвал одного из лучников. Тот отвесил ему низкий поклон.
– Покажи этому доброму человеку и его братьям, где находятся конюшни, и проследи, чтобы их накормили и выделили покои. А кто спрашивать будет, скажи по моему личному приказу взяты на службу. Понял?

– Да, господин, - ответил лучник и снова низко поклонился.

– Благодарю.
– Роман тоже поклонился.

Человек в чёрном рассмеялся и, ловко запрыгнув в седло, махнул рукой, мол, не стоит благодарности, и удалился.

– Не стой, как дурень, - сказал лучник, в голосе которого Роман узнал того, с кем он имел удовольствие общаться до приезда конницы.
– Велел господин тебе и дурням твоим следовать за мной, вот и не тратьте моё время попусту.

Стар он был уже по меркам воинства и, по мнению Ромы, но крепка была его хода и рука, любовно поглаживающая мушкет, а глаз его был зорок, меток и мудр. Как ни странно, Роме он даже по душе пришёлся. И он даже готов был поспорить на свою шапку, что это было взаимно. Такие старые воины уважали смелость, а смелым Рома был.

Кобыльи конюшни разводили лошадей русской породы и иноземных. Работы в них было много, и, скажем так, не самой приятной. Но труд этот был честным, как и еда и угол свой, получаемые за неё. В крепости Роману приходилось тоже много работать, но то было бесперспективно, а здесь были возможности. Теперь он это понимал, и рад был, что они с товарищами был приняты туда.

Так же, к своему удивлению, Роман начал проникаться к опричнине. Нет, не к той жестокости, которую они чинили, а к их вере: вере сильной и в царя, и в церковь. И самое главное - у неё, у веры-то, была праведная цель.

В конце XVI века в новгородских землях, а затем и в Москве распространилась ересь жидовствующих. Еретиками были священнослужители, отрицавшие многие основополагающие каноны Православной церкви. В 1569 году даже было сожжено несколько людей за употребление в пищу запрещённой церковными правилами телятины.

И вот как раз идеологическим смыслом опричнины было просеивание для отделения добрых семян православной соборности от еретических мудрствований.

Еретики, которым удалось остаться в живых, ушли в тень, и многие о них забыли. Однако, на второй год неурожая, люди стали вспоминать и задумываться о природе такого лиха, и если голод был врагом объяснимым, то чума была врагом, которого нельзя было ни увидеть, ни убить, и её могли объяснить лишь колдовством.

Самим царём был учрежден монашеский орден, члены которого становились не просто царскими слугами, а рыцарями веры, железной рукой которых должна была искореняться нечисть.

Сабли, наконечники стрел и серповидные лезвия их черешковых топоров (бердышей) были из чистого серебра, окропленного святой водой, и носили они чёрные одежды, как у опричников, с тем лишь отличием, что слева на груди у них была нашита белая лилия - символ чистоты и правосудия.

Спустя неделю со дня приезда в слободу Романа посетил гость, да не просто гость, а добрый человек, взявший его на работу в конюшни.

Имя носил он царское - Лев, и в ордене он был кем-то вроде духовного лидера и наставника. Поговаривали, что это с его подачи царь учредил орден, ибо бывал ранее Лев на Западе, да не только, и видел своими глазами и зло, и его деяния, и знал способы борьбы с таковым.

– Обжился ты, как я погляжу.
– Лев зашёл прямо в конюшню, совершенно не смущаясь ни навозу, ни запаху.
– Молодец! Я наблюдал за тобой, - продолжил он, не дав Роману и слова вставить, - с того самого дня, как увидел, как ты лошадь обуздал. Не было в тебе страха перед животиной, и рука твёрда была твоя, и сердце, и вера. Такому молодцу место не в конюшне.

– Благодарю вас, господин, но это нужный труд, и по-своему благородный.

– И скромен, и честен, - заметил с улыбкой Лев.
– И это делает тебя ещё более ценным. Есть у меня для тебя задание. Важное и секретное, так сказать. И учти, отказ я не приму. Сможешь проверить на личном опыте, насколько я хорош в убеждении.

– Любая работа - честь для меня.

– Не боишься, что прикажу убивать?
– прищурил один глаз его собеседник.
– Тебя же в монастыре растили, и ты должен знать, что убийство - самый страшный грех.

– Не убийство самый страшный грех, а неверие, - ответил Рома, удивившись, откуда Лев узнал про монастырь.

– Вот он, истинно верующий!
– с восхищением вскликнул Лев.
– И я, чтобы ты знал, никогда бы такого не попросил. Не нам решать, кому жить, а кому умирать. Для этого есть Суд Божий. Так, значит, ты выполнишь мою просьбу? Будешь служить мне верой и правдой?

– Да, господин, - с готовностью ответил Роман, вспомнив слова настоятеля про великую роль.

– 3 -

К концу недели недобитое голодом население поредело ещё сильнее. Чумные дворы заколачивали вместе с живыми и мертвецами. На всех дорогах были поставлены заставы. Всех, кто пытался выехать, убивали и сжигали на больших кострах вместе со всем имуществом.