Чтение онлайн

— Не знаю, что у меня с головой, — сказала Май Хуанесу, который все еще сидел на скамеечке под бузиной в той же позе, в какой она его оставила, с бутылкой вина в руке и потухшим лицом. — Я забыла кое-что вам отдать. — Хуанес поднял голову, и она увидела, что он плачет. — Возница, который передал мне прядь волос вашей жены… В общем, он мне сказал, что присутствовал при том, как она покинула этот мир из-за эпидемии, и что, когда это произошло, всех удивило, что у Эстевании появились выросты на спине, которые не позволяли положить ее на спину. Думали, что это вызвано болезнью, но когда внимательно ее осмотрели, то заметили, что у нее что-то выросло там, где лопатки. — И Май пояснила свою мысль: — Похоже, что как у младенцев лопаются десны, когда режутся зубки, так и у нее прорезались крылья! Маленькие, но крылья. По словам инквизиторов, которые, как известно, в этом кое-что понимают, перед тем как покинуть этот мир, Эстевания начала превращаться в ангела. А значит, обвинения против нее были ложными, и она, не успев умереть, отправилась прямехонько на небо, потому что была хорошей женщиной. Очень хорошей, как все говорят. — Май показала ему перышки, разложив их веером. — Возница вытащил эти перышки из крыльев и передал их мне, поведав эту историю.

Хуанес смотрел на нее с неописуемым волнением.

— Я так и знал… это прямое доказательство того, что моя Эстевания невиновна.

— Вы постарайтесь остаться хорошим человеком, — посоветовала ему Май с довольной улыбкой. — Теперь вы точно знаете, что она ждет вас на небесах.

Девушка повернулась и зашагала прочь, ведя за собой Бельтрана. Она чувствовала себя такой счастливой, какой уже давно не была. Май убедила себя в том, что эта уловка, в которой она никогда никому не собиралась признаваться, была не таким большим грехом, как настоящая ложь, потому что перья как-никак попали к Хуанесу прямиком из дома священника, а значит, их можно было посчитать чем-то вроде индульгенции.

Она быстро простила себя и больше уже к этому никогда не возвращалась. У нее и так полно забот, чтобы корить себя за то, что в кои-то веки позволила себе ложь во спасение. В конце концов, у нее до сих пор не было ясности в том, от кого зависит, попадет ли человек в рай на том свете: от богини Мари, от Бога христиан или от указаний ее отца. Кроме того, она была уверена, что ничего плохого не сделала, потому что в противном случае не испытывала бы сейчас чувства единения с собой и с миром. Ее дыхание сливалось с дыханием Бельтрана и колебаниями веток на деревьях. Все было замечательно: оранжевый цвет заката, воздух, напоенный тягучим сосновым запахом, мерный прибой счастья, то и дело накрывающий ее с головой. Она испытывала умиротворение, уверенная в том, что наконец поняла, что имела в виду Эдерра, когда говорила, что добрые дела, совершаемые нами ради других людей, рано или поздно вернутся, потому что по дороге они приумножатся, и в итоге капельки добра попадут на всех, кто находится неподалеку. Она почувствовала, что мир устроен не так уж и сложно: иногда можно получить от судьбы роковой удар, но точно так же она может открыть дверь надежде. И тогда она поцеловала Бельтрана между ушами и принялась отплясывать вокруг него, как сумасшедшая, рассказывая ему, о чем поведал священник. А также сообщила ему, что отныне они должны постараться совершить много добрых дел для других, чтобы в силу закона о воздаянии добра Эдерра поскорее к ним вернулась.

— Знаешь что, Бельтран? Совсем необязательно полностью полагаться на волю судьбы. Не мешает ее иногда немного подправить, чтобы она не сбилась с пути.

Саласар никак не мог понять, каким образом в руки подозрительной четверки попали котомка и бумаги Иньиго, сведения об их маршруте, карты и изящный платочек с вышитой буквой М, в который была завернута стеклянная трубочка с таинственными коричневатыми порошками. Эта находка потрясла его и заронила в нем смутные подозрения. Он отгонял от себя мысль о том, что буква М имеет какое-то отношение к имени королевы, а значит, кто-то завладел ее платком, кто-то и вправду наводит на нее порчу, прибегнув к черной магии, именно сейчас, когда он находится так далеко от двора и не может ее защитить. Он чувствовал свое бессилие. Сколько он ни ломал голову, ему никак не удавалось разгадать смысл всего происходящего.

В итоге он пришел к выводу о том, что его преследуют. Следует действовать осмотрительно и пустить в дело все имеющиеся средства, чтобы выяснить кто и почему. То обстоятельство, что пометки сделаны на бумаге, которая могла выйти из канцелярии дворца или святой инквизиции, ограничивало круг подозреваемых. Он мысленно проверил окружение: в последнее время больше всего палок в колеса ему вставили коллеги из Логроньо, Валье и Бесерра. Оба почувствовали себя задетыми, когда выбор главного инквизитора пал на него, когда понадобилось доставить эдикт о помиловании в северные области Испании. У них имелся доступ к особой бумаге, и они не признавали его методов дознания. Но также нельзя было не принять во внимание подозрения королевы в отношении герцога де Лерма и его секретаря Родриго Кальдерона. Они так пристально за ней следили, что, возможно, вскрывали ее почту, знали о связывавшей их дружбе и пытались навредить ей через него. Судя по всему, им нравилось играть с колдовскими обрядами. Отныне он будет соблюдать особую осторожность.

Саласар стал вдвойне осторожным. Насупился, лицо его вновь приобрело суровое выражение, как и в первые дни Визита. Он разработал новый маршрут путешествия, который держал в тайне, подозрительно глядя на каждого, кто интересовался, где они остановятся в следующий раз. Он знал, что самым его большим недостатком являлась гордыня. Обычно он всячески ее смирял, однако на этот раз, наоборот, постарался укрепить, будучи уверенным в том, что не может доверять никому, кроме себя, поскольку в этой стране интриганов любой способен неожиданно нанести тебе удар кинжалом в спину — свидетельств тому хоть отбавляй.

Единственными людьми, с которыми он по-прежнему держался приветливо, были брат Доминго де Сардо и послушник Иньиго де Маэсту. В компании этих двух молодых людей он чувствовал себя хорошо. Он сам себе нравился, когда они были рядом, и его удивляло, что близкое присутствие других людей оказывало на него совершенно противоположное действие. В глубине души он испытывал чувство, похожее на отцовскую гордость из-за того, что ему удалось подружиться с юношами.

С тех пор как они познакомились, брат Доминго прошел несколько преображений. Сначала его подавляло грозное присутствие инквизитора. Он не осмеливался смотреть ему прямо в глаза, взирал на него с восхищением, прислушивался к малейшему пожеланию и, затаив дыхание, ловил каждую его фразу, как будто в ней заключалась вся мудрость мира, даже если инквизитор говорил всего лишь о погоде.

Однако в тот день, когда Саласар заставил его присутствовать на вскрытии Хуаны де Саури, его поведение изменилось. Он по-прежнему избегал смотреть инквизитору в глаза, но не из-за смущения, а, скорее, из отвращения. Своего рода подозрительности, которую Саласар легко распознавал, но ничего не мог с ней поделать. Когда инквизитор спрашивал, что с ним такое, Доминго глядел в пол и бормотал, мол, нет, ничего, что звучало не слишком убедительно.

Саласар решил предоставить его самому себе в надежде, что, по мере того как юноша будет познавать что-то новое, у него откроются глаза, и он научится видеть не только то, что лежит на поверхности, вот тогда и можно будет снова завоевать его доверие. И вот теперь стало заметно, что Доминго распрощался с предубеждениями, которые Валье посеял в нем два года назад, и начал вырабатывать собственный взгляд на вещи, свободный от суеверий. Он смягчил тон проповедей, которые произносил с амвона, и перестал пугать паству адским огнем или похищением младенцев, от которых женщины приходили в ужас, а дети заходились плачем по ночам. Саласар чувствовал, что способствовал этой перемене, и наслаждался своей маленькой победой. Он смотрел на Доминго как на своего рода произведение рук своих.

По отношению к Иньиго он испытывал другие чувства. Юноша с самого начала принял его таким, как есть. Он ни разу не выказал страха перед ним, не снижал голоса, обращаясь к нему, и всегда смотрел прямо в глаза, что Саласар считал явным признаком того, что послушнику нечего скрывать. Когда Иньиго был рядом, обычно надменный нрав инквизитора смягчался, суровое выражение лица исчезало и он даже позволял себе шутить. Чувствовалось, что он испытывает слабость к молодому человеку. Его выдавали мелочи: он обычно не ругал его, улыбался, когда тот говорил, даже когда его речи граничили с бредом, потому что Иньиго по натуре был мечтателем. Саласар никогда не чувствовал необходимости в чьей-либо дружбе, но ему нравилось, что юноша к нему привязан.

И все-таки инквизитор никогда ни перед кем полностью не раскрывался. Он боялся выдать словом или поступком, насколько слаб в вере. Опасался, что Иньиго или Доминго проникнутся его доводами и в конечном счете заразятся его безбожием. Самый верный способ уберечь юношу — оставить его в блаженном неведении. В том безмятежном полудремотном состоянии, в котором он пребывал в детстве и ранней юности, когда Бог представлялся ему простертой над миром гигантской дланью, оберегаю щей от несчастий, насылаемых дьяволом. В какой момент он перестал ощущать над собой эту руку? Наверное, когда осознал, что она не настолько велика, чтобы объять весь мир. Тогда он почувствовал себя избранником судьбы, и эта исключительность заставила его почувствовать себя виноватым. Почему он, почему не другие? Когда он захотел выяснить, в силу каких причин эта невидимая отеческая длань делает исключения среди чад своих, то ни одного приемлемого объяснения не нашел и сделал вывод, что если их нет, то в действительности такой руки И не существует, а равно и Отца Небесного. Все происходящее в мире сплошь и рядом непредсказуемо. И это приносит много вреда. Поэтому лучше хранить свои мысли в тайне. Крайне необходимо, чтобы люди во что-то верили, во что угодно, лишь бы не впасть, как это случилось с ним, в отчаяние, которое причиняет ужасные душевные страдания. Ему не хотелось, чтобы его воспитанники прожили остаток жизни в печали.

В первый час пополудни пронзительный голос глашатая возвестил, взбудоражив городок, что королева Маргарита разрешилась от бремени в Эскориале и что инфанта нарекли Альфонсо.

— Красивое имя, — сказал брат Доминго, — звучное и запоминающееся.

Никто не обратил внимания на то, что это было единственное мгновение за весь день, когда лицо Саласара озарилось легкой улыбкой счастья.

Через некоторое время уже никто не вспомнит замечательное имя новорожденного инфанта, поскольку обстоятельства его появления на свет привели к тому, что он вошел в историю под прозвищем Дорогой. И так его стал называть всякий и каждый.