Чтение онлайн

Итак, мы с Джонасом наблюдали за морскими свиньями, которые ныряли вдоль корпуса, но это еще не чудо: они сопровождают нас уже много дней и перестали казаться удивительными. Чудо появилось в небе, а не в море. Огромная птица лениво кружила над нами, едва шевеля крыльями, временами заслоняя солнце, возникая и исчезая как по волшебству. Я смотрела и смотрела, пока не заслезились глаза. Матросы таращились, разинув рот и показывая пальцем. Они сказали, что это птица южных морей, которая не водится в этих широтах. Джонас принялся их расспрашивать — он всегда хочет знать все обо всем. Матросы предположили, что птица сбилась с курса из-за сильной бури. Поскольку моряки ужасно суеверны и во всем ищут знамения, они теперь принялись спорить, добрый это знак или дурной. Однако когда Натаниэль Вейл достал охотничье ружье и выстрелил в южную птицу, чтобы полакомиться ее мясом, остальные всполошились, словно он выстрелил в самого капитана; матросы набросились на него, отобрали ружье и с ужасом уставились в небеса. Все сошлись в одном: причинить вред такой птице — это, безусловно, очень, очень плохой знак.

Птица вскоре показалась вновь, невредимая — Натаниэль промахнулся, — но, очертив в небе дугу, она улетела прочь от нас. Сверху упало перо — ослепительно белое, с черным кончиком, — зацепилось за снасти над моей головой, а затем заскользило дальше вниз.

Я схватила его, пока другие не успели опомниться. Из него получится отличное писчее перо, гораздо лучше того, которым я сейчас пользуюсь. Я уже почистила и заострила кончик.

И еще я нашла тихое место, где можно вести дневник: кладовка с запасными канатами и парусами. Здесь сухо, сюда не задувает ветер и не долетают брызги. И здесь можно побыть одной.

15.

Ветер, пригнавший к нам птицу, теперь усилился и дует с юга, толкая «Аннабеллу» все дальше на север. С каждым днем воздух все холоднее. Пишу, завернувшись в покрывало. От дыхания образуется пар, ужасно мерзнут пальцы. Море темно-зеленого цвета и прозрачное, как стекло. Мимо дрейфуют льдины самых разных размеров, сверкая на солнце белым и синим. Бывают огромные, как острова. Матросы качают головами и говорят, что ветер и течение слишком сильно сбили нас с курса. Многие уверены, что это все из-за птицы, и наблюдают за плавучими архипелагами с дурным предчувствием.

Льдины меня завораживают, особенно когда лучи восхода или заката окрашивают их в розовый и медовый. Они вздымаются над водой, как великие скалы неведомой холодной страны, пронизанные темно-синими пещерами и ходами.

Красота льдин обманчива. Они тверды как камень, и основная их часть скрыта под водой. Некоторые запросто могут проломить дыру в корпусе корабля. Джонас, любитель приключений, знает об опасности: он уже видел подобное, когда плавал в государство Московское. Но лед его тоже восхищает.

Матросы каждый день измеряют глубину и выкрикивают проклятья в морозную тишь. Капитан бродит по палубе, нахмурившись и теребя бороду. Время от времени он отдает приказы, которые передают дальше крики и свисток боцмана. Корабль едва заметно скользит мимо ощерившихся ледяных скал. Вода стала иссиня-черной. Мы почти не движемся.

16.

Льдин становится все больше, но они теперь меньше размером, и кораблю стало проще лавировать. По-прежнему становится все холоднее. На палубе скользко, на снастях морозный нарост. Стоит жутковатая тишина, ветра нет. Лед оттягивает паруса, которые безвольно болтаются в ожидании малейшего движения воздуха. Среди пассажиров пошли тревожные слухи, но капитан уверяет, что нет причин беспокоиться: судно всего лишь отклонилось от курса на север. Однако мне начинает казаться, что мы заплутали, как та птица в небе, и обречены вечно бороздить холодные темные воды, забыв надежду снова увидеть землю.

17.

С тех пор как мы отбыли из Саутгемптона, прошло девять недель. Заплутавшую птицу прокормит море, а нас — нет. Запасы еды иссякают. Дождей давно не было, так что вода тоже подходит к концу и зацветает в бочках. Пассажиры волнуются, что, когда мы доплывем, уже не успеем построить дома перед американской зимой, которая может оказаться лютой.

Преподобный Корнуэлл все это записывает в свой журнал. Он давно не нуждается в моей помощи, но все равно требует, чтобы я ежедневно приходила с докладом о происходящем. Он редко выходит из своей каюты, все молится и размышляет, а когда я приношу новости, пытается толковать их как Божьи послания. Сегодня он говорил о том, почему мы отклонились от курса и заблудились во льдах. Мы провинились, погрязли в грехе и навлекли на себя гнев Господа. Либо же среди нас отродье Сатаны, богомерзкая тварь, которая хочет всех погубить.

Он замолчал и посмотрел на меня своими бесцветными глазами.

— Ты как считаешь, Мэри? Может такое быть?

Сердце мое замерло.

— Мне кажется… — я судорожно подбирала слова и старалась, чтобы голос не дрожал, — ведьма бы понимала, что, если мы перевернемся на льдине, она погибнет, как и все.

— Окстись! — Он сплюнул, обнажая желтые зубы. — Им только того и надо, чтобы мы так думали. Но я-то знаю: ведьмы не тонут! Остальные погибнут, а она уплывет. Дьявол за ними присматривает. А потом… — Преподобный вновь посмотрел на меня. — С чего ты взяла, что речь о женщине? Может, на борту колдун!.. Как бы то ни было, я намерен молиться, чтобы этот человек себя обнаружил. А тем временем объявлю, что надлежит провести день в посте и молитве о спасении. Необходимо заслужить Господне помилование.

Я поклонилась и ушла.

Поститься будет легко: все равно зеленоватое мясо из бочек воняет, овсянка покрылась плесенью и не загустевает, горох не разваривается, сколько ни замачивай, а черствые сухари испещрены жучками.

18.

После поста и молитвы преподобный Корнуэлл собирался читать проповедь на верхней палубе, а затем возглавить всеобщее бдение — и продолжать его до тех пор, пока напасти не отступят. Капитан согласился на проповедь, но сказал, что пассажиры могут морить себя голодом, если им так хочется, однако бдения на борту он не разрешит, потому что это будет мешать матросам. Его отказ вызвал бурное возмущение. Страхи и суеверия, которые до сих пор подавлялись, теперь одержали верх даже над некоторыми людьми капитана.

Ропот распространялся со скоростью огня по сухой траве. Слово за слово — и значимость бдения возросла до того, что якобы от него зависит не только успех плавания, но и наши жизни.

В назначенный час Элаяс Корнуэлл повел людей наверх. Матросы наблюдали, держась за снасти и поручни квартердеков. Взобравшись на полупалубу, преподобный поднялся по лестнице к капитану. Тот даже не повернулся — так и стоял, коренастый и невозмутимый, расставив ноги и сложив руки за спиной. Корнуэлл встал рядом. Капитан, который был ниже ростом, повернулся, почесал кудрявую седую бороду и сощурился, словно от солнца. Корнуэлл, гладко выбритый и бледный, как пергамент, посмотрел на него сверху вниз. Он вертел в костлявых пальцах шляпу, однако поза его подразумевала скорее требование, чем просьбу.

Капитан отреагировал не сразу. Все молча ждали его решения. Он немного прошелся, затем развернулся на каблуках, окинув взглядом пассажиров и экипаж. Согласиться с неугодным требованием значило проявить слабость. Но отказ мог стоить ему корабля.

…Главная палуба оказалась так плотно набита пассажирами и матросами, что было невозможно и пальцем пошевелить. Элаяс Корнуэлл взирал на всех с полупалубы. Рядом стояли старейшины, а за спиной — капитан и его люди. Он выглядел мрачным: согласие далось ему нелегко и, вероятно, он про себя проклинал ту минуту, когда к нему на борт поднялся священник.

Мы слушали, сложив руки и опустив головы, а голос Корнуэлла гремел над нами, призывая Господа внять и помиловать нас, моля о знамении, что мы вернулись на путь истинный…

И вдруг он замолчал. Я осторожно подняла взгляд. Преподобный стоял, откинув голову, выпятив грудь и широко раскинув руки. Он был похож на изображение Христа на Галилейском море, которое я видела на гравюрах.

— Мы молились, и вот — знамение ниспослано! Смотрите, братья и сестры, смотрите!

Я сперва увидела отражение чуда в его глазах. Тогда я повернулась — и все повернулись следом.