Чтение онлайн

– Ради того, что иначе вы совершите куда более короткое путешествие – прямиком в Валгаллу. Конунг не позволит собой вертеть. Вы уже показали себя ненадежными людьми, презрели свои клятвы, заставили беспокоиться о вас, будто нам мало беспокойства с греками.

– Мы не первые нару… – оскорбленно начал Эскиль.

– Молчать! – отрезал Мистина, и взгляд его был как удар. – Я слушал, пока вы перечисляли свои обиды, словно бабы, теперь вы меня слушайте. Конунг очень, очень разгневан! Он было приказал мне перебить вас всех до одного, чтобы никто больше не пытался его обмануть и стать ему врагом в его собственных землях! Я с трудом его убедил, что от вас еще может быть польза. Если вы отказываетесь – я подойду к Добромышлю, запру вас там, и сидите, пока не начнете с голодухи жрать друг друга. Надо будет – я подожгу его, и я догадаюсь подпереть ворота снаружи. Кстати, как Велейв? Судя по его виду вчера, эта лихорадка его живым не отпустит, и сколько у вас еще таких? Половина или все же меньше?

– Мы будем биться, – с той же мрачной уверенностью пообещал Хамаль, и его карие глаза сверкнули темным огнем.

– Конечно, будете! Если бы вы не стали биться, вы были бы жалкие рохли, а не те люди, которые сражались под Гераклеей! Мне было бы стыдно за вас, вздумай вы уклониться от боя! Понабрал князь, скажут, увальней по торгам и с ними вздумал с Романом тягаться! Все дело в том, с кем и за что вы будете биться? Со мной под Добромышлем – выиграете только место в Валгалле. Тоже неплохо, но это когда на земле уже ничего хорошего не ждет. А в Меренданде вы будете биться за славу, добычу, за правой уйти в Миклагард и заработать ведро золотых. Если же вы попытаетесь сбежать обратно на север… Ваши люди больны, оголодали и устали, а мои свежи. У меня есть полсотни конницы Айрама – вы должны его помнить по Болгарии. Он обойдет вас, как младенцев, и задержит до подхода моих сил. Мы зажмем вас на Днепре и уничтожим. Всех до одного. Пленные нам не нужны – нанимать вас конунг уже пробовал.

– Если бы он обращался с нами как следует, ничего этого бы не было!

– Он дал вам столько, сколько смог дать. Мы еще только собираемся разбогатеть на торговле с Романом, а до этого конунг пять лет вел войну, не имея торга ни с греками, ни с хазарами. Теперь, когда у нас все наладилось, вам вздумалось дурить. Хотите сделать бесполезной всю эту войну, все наши жертвы? Чтобы Роман, поглядев на эту маету, сорвался с крючка? Чтобы гибель Хавстейна стала напрасной, ты этого хочешь, да, Тень? Но этого не будет. Конунг вам такого не спустит, я сам ему не позволю. Можете пойти подумать, какой путь в Валгаллу вам нравится – долгий или короткий. Завтра привезете мне ответ. И не забывайте про Ведослава в Любече – он уже готов вас встретить.

– А откуда нам знать, что все это не ловушка? – Хамаль встал и гневно воззрился на Мистину сверху вниз. – Может, ты хочешь только выманить нас из Добромышля, чтобы он накрыл нас посреди реки!

Мистина слегка похлопал ладонью по столу, и Хамаль, безотчетно повиновавшись, снова сел.

– Если мы договорились, то ловушек не будет. Но если вам мало моего слова, я сам вас проведу до устья Сожа.

Мистина встал, намекая, что сказал все.

– Это совсем не то, чего люди ждут. – Эскиль тоже поднялся и скрестил руки на груди. – Мы рассчитывали на другое.

– Понимаю. Но если расчет был ошибочным, лучше исправить его, пока не поздно, чем следовать прежним путем прямиком в Хель.

Эскиль взглянул ему в глаза. Голос Мистины звучал спокойно, но в этих стальных глазах отражалась сама Хель, что стоит у него за плечом и ждет только знака…

– Ступайте. Альв скажет, чтобы вам вернули оружие.

…На рассвете было пронзительно холодно, над рекой висел туман. Деревья и склоны уже оделись в зелень, но не так далеко ушли ночи, когда вода в лужах и даже в чашах покрывалась ледяной коркой. Русалки, месяц как проснувшиеся, забивались в дупла и норы под корнями прибрежных ив, кутаясь в свои волосы и в сорочки – весенние подношения от девушек.

Вниз по течению Мсты быстро двигалась вереница лодий, в каждой человек по десять привычно налегали на весла. Лодьи вылетали из-за поворота реки и приближались к луговине у низкого берега. За луговиной лежала небольшая роща, а за ней раскинулось довольно обширное селение – десятка полтора изб с пустырем между ними, вокруг разные клети, погреба, загородки для скота. На раннем весеннем рассвете селение еще не проснулось, оконца были задвинуты заслонками, печи не топились.

Первые лодьи подошли к полосе песка, из них стали выпрыгивать мужчины. Общее выражение обветренных лиц, хищные пристальные глаза роднили молодых и зрелых. Одеты они были небогато – некрашеное полотно, суконные свиты, овчинные кожухи. Зато вооружены куда лучше: секиры, копья, сулицы, луки, у двоих-троих даже мечи. У всех – щиты, у многих – шлемы и кольчуги выдавали не простых оратаев, а тех, кто каждую весну отправляется на ратную ниву. Выскакивали молча, собирались возле вожака. На вожаке, кроме шлема, был пластинчатый доспех, о который звенела толстая серебряная цепь на груди с подвешенным «молотом Тора».

Когда все пять-шесть десятков оказались на берегу, вожак молча указал копьем на рощу – вперед!

От селения долетело гудение пастушьего рожка – пришла пора выгонять скотину.

Словно повинуясь призыву, чужаки пустились по тропе бегом…

– Какая жара!

Хельга вытерла лоб рукавом некрашеного льняного платья – руки были в земле. Суконный кафтан она уже сняла и повесила на загородку, где висели свита Творены и кожаный кафтан Естанай, Хельгиной служанки-мерянки. По обычаям жителей Видимиря, лето пришло полтора месяца назад – в полнолуние после весеннего равноденствия. По привычному Хельге счету – на две недели позже, в новолуние, но и с тех пор миновал уже целый месяц. Под лучами яркого солнца синяя вода в озере так блестела, что было больно смотреть.

Впервые в жизни Хельга осталась без Дисатинга – весеннего празднества дис. В Видимире не было русов, кроме нее, и это впервые со времени свадьбы дало ей как следует прочувствовать: жизнь ее переменилась, теперь она живет по обычаям иного народа. Вместо пира в честь дис здешние словены отмечали Весенние Деды, а поскольку при самом Видимире погребений еще не было, то ездили на свои родовые жальники, чтобы там угощать мервых и угощаться с ними заодно.

Весь день женщины сажали капустные семена на длинных огородных грядах под горкой, где стоял Видимирь. Мужчины в это время уже отдыхали: рожь и пшеницу посеяли, остался только горох, но следовало переждать северный ветер – иначе уродится жестким. Близился вечер. Прежде чем одеваться, Хельга встала на колени и прополоскала руки в канаве, где еще стояла после таяния снегов холодная чистая вода. После возни в грядах спину ломило, будто ей не восемнадцать лет, а все сорок.

– Ты как, Норовна, привыкши? – спросила ее Творена, тоже подойдя вымыть руки.

В замужестве Хельга приобрела сразу несколько новых имен. Несвет, знающий язык русов, называл ее Ельгой. Творена, запомнившая, что невестка – дочь Арнора, по словенскому обычаю называла ее по отчеству, и у нее получалось «Норовна». А прочие жители погоста, как принято для посторонних, называли Хельгу просто «Видимиря», то есть «Видимирова жена», как Творена для них была «Несветова». Хельга с трудом привыкала к этим новым именам, но они помогали ей почувствовать себя уже совсем другим человеком.

– Я делатьше это ранее, – тоже по-славянски ответила Хельга. – Садить капуста, другой овощ. Дома.

Четвертый месяц она жила в семье, где между собой говорили на славянском, и ее знания, привезенные из Хольмгарда, заметно расширились, хотя некоторые слова она еще плохо выговаривала, а другие путала.

– Делавше, – поправила Творена. – Капусту садивше.

Вымыв руки, Хельга вытерла их о подол платья из небеленого льна и натянула сверху шерстяной хенгерок – выкрашенный в желтовато-зеленый цвет, но уже старый и вылинявший, хотя она его дважды подкрашивала крушиновой корой, отчего он приобрел бурый оттенок. Однако, если прикрыть им рабочее платье и накинуть на плечи кафтан, вид будет вполне приличный – можно пройти от огородов на гору и через Видимирь к своей избе и не выглядеть замарашкой. Здесь за Хельгой наблюдало множество внимательных глаз: молодая жена боярича, Несветова невестка, она вызывала всеобщее любопытство, не то чтобы недружелюбное, но настороженное. Видимир Несветович несколько лет считался лучшим женихом всей округи, на него зарились и многие девушки, и их родители, поэтому весть о его женитьбе вызвала больше досады, ревности и зависти, чем радости. Простили его только потому, что невеста была уж очень хороша: и красивая, и богатая, и с княжеской родней. Свадьбу справили в Силверволле, но и после Несвет, приехав с молодыми домой в Видимирь, устроил пир для всех окрестных старейшин. Хельга подносила подарки старикам, их женам и молодым невесткам. Видимир открыто хвастал, что-де отбил невесту у младшего сына «старухи Свандры»; за пиры, удаль и подарки словене простили ему, что он пренебрег их дочерьми.

Хельга с Видимиром жили на отдельном дворе: такое условие поставили родители и снабдили ее всей нужной утварью для своего хозяйства. Хельга была им за это благодарна: помнила по опыту родного дома, как неудобно, когда у одного очага две-три хозяйки. Она привезла с собой двух служанок и двоих отроков-мерян, так что с хозяйством и скотиной справлялась.

Собрав корзины, кувшины и тяпки, три женщины пошли по тропе наверх, к полевым воротам. Принадлежа к одной семье, они совсем не походили друг на друга: Творена в поневе и суконном вершнике, Естанай в платье до колен и таком же кожаном кафтане, с бронзовыми «утиными лапками», звенящими у пояса и на косах; Хельга – в крашеном хангероке и простом белом платке, под который она убирала обернутые вокруг головы косы. У мерян замужним женщинам можно было носить косы с бронзовыми украшениями на концах, но в словенских городках этого не терпели. Волосы приходилось убирать полностью – иначе случится неурожай, ты окажешься виновата, как объяснял ей Видимир. Что чужая женщина – то ведьма. Хельга повиновалась, хотя от поднятых кос у нее побаливала голова. Она надеялась, что полегчает, когда она привыкнет.